Чтение онлайн

Этот упрек был обращен ко мне, хотя я ровно ничего не лишал эту даму, ни зуба, ни любой другой вещи, которой можно лишить женщину, – как изъяснимой, так и неизъяснимой.

– А надо тебе сказать, моя дорогая, что он возил меня к госпоже де Фиштаминель, и я даже довольно часто у нее обедала. И слышала, как эта женщина говорит: «Да у вас премиленькая женушка!» Она говорила со мной немного свысока, покровительственным тоном, и я это терпела; ведь муж желал мне призанять у этой женщины ее острого ума и влияния в свете. Одним словом, я взяла за образец сего феникса среди женщин, я изучала ее повадки, я с огромным трудом пыталась не быть самой собой… О, это целая поэма, которую можем понять только мы, женщины! Наконец настал день моего триумфа. Вообрази, сердце у меня колотилось от радости, я вела себя как ребенок – так, как ведут себя в двадцать два года. Муж собирался повезти меня на прогулку в сад Тюильри; он входит, я смотрю на него, сияя от гордости, он ничего не замечает… Что ж! сегодня я могу признаться, то была одна из чудовищных катастроф, которые… Нет, я ничего не скажу, этот господин станет надо мной насмехаться.

Я снова сделал протестующий жест.

– То был, – продолжала она (женщина никогда не выполняет намерения чего-то не рассказать), – волшебный замок, рухнувший у меня на глазах. Сюрприз не удался. Мы садимся в коляску. Адольф замечает, что мне не по себе, и спрашивает, что случилось; я отвечаю так, как мы всегда отвечаем, когда нам досаждают мелкие неприятности: «Ничего». А он берет лорнет и рассматривает прохожих: мы поехали кататься на Елисейские Поля, прежде чем отправиться в сад Тюильри. В конце концов терпение у меня иссякло, я начала дрожать как в лихорадке, а когда мы вернулись домой, заставила себя улыбнуться и спрашиваю: «Ты ничего не сказал о моем наряде? – Да, в самом деле, у тебя платье почти такое, как у госпожи де Фиштаминель». Сказал, повернулся и ушел. Назавтра я, конечно, немного дулась. Мы как раз заканчивали завтракать у меня в спальне, подле камина, и тут – никогда этого не забуду – приходит работница получить плату за косынку; я даю ей деньги, а она кланяется моему мужу, как будто с ним знакома. Я выхожу вместе с ней, якобы для того чтобы получить расписку в получении денег, и спрашиваю: «А за косынку для госпожи де Фиштаминель вы с него взяли меньше?» – «Клянусь, сударыня, ровно столько, господин вовсе не торговался». Я вернулась в спальню и нашла, что у мужа моего вид очень глупый, как…

Она помедлила, а потом договорила: «Как у павлина в вороньих перьях». – «Я понимаю, друг мой, что мне никогда не достичь полного сходства с госпожой де Фиштаминель». – «Я вижу, ты намекаешь на эту косынку! Ну, да, да, я ей ее подарил – ко дню ее ангела. Но что ж тут такого? мы прежде были очень дружны… Неужели прежде вы были связаны еще более тесными узами, чем теперь?» Не ответив на вопрос, он говорит: «Но эта дружба чисто духовная». После чего берет шляпу и уходит, предоставив мне размышлять над этой превосходной декларацией прав мужчины. К обеду он не приехал, а вечером вернулся домой очень поздно. Уверяю вас, я весь день проливала у себя в спальне горючие слезы. Можете поднять меня на смех, – сказала она, глядя мне в глаза, – но я оплакивала мои девичьи иллюзии, я плакала от досады, потому что меня обвели вокруг пальца. Я вспоминала улыбку портнихи! О, эта улыбка привела мне на память улыбки многих дам, которые смеялись надо мной – девчонкой в салоне госпожи де Фиштаминель; я не могла сдержать слез. До этого я могла верить во множество качеств, которых нет у моего мужа, но которые молодые женщины охотно приписывают своим супругам. Сколько крупных неприятностей таила в себе эта неприятность, с виду такая мелкая! Вы все очень грубы! Всякая женщина достаточно деликатна, чтоб соткать из очаровательных обманов покров для своего прошлого, а вы… Но я отомстила.

– Сударыня, – возразил я, – вы рискуете снабдить мадемуазель чересчур глубокими познаниями.

– Вы правы, – согласилась она, – я расскажу вам окончание этой истории как-нибудь в другой раз.

– Итак, мадемуазель, – сказал я, – как видите, порой вы думаете, что покупаете шейную косынку, а на самом деле навязываете себе на шею мелкую неприятность, тогда как если вы получаете косынку в подарок…

– Неприятность становится крупной, – продолжила женщина хорошего тона. – На том и порешим.

Мораль сей басни заключается в том, что свою косынку надо нести без особых раздумий. Уже древние пророки называли сей мир юдолью скорби. А между тем в древние времена на Востоке мужчины, с разрешения законных властей, заводили себе, помимо жен, еще и хорошеньких рабынь. Как же назвать долину Сены – ту юдоль, которая простирается между Крестом и Шарантоном[662] и в которой законом разрешено иметь всего лишь одну жену!

Амадис-омнибус

Нетрудно догадаться, что я принялся жевать кончик своей трости, изучать карниз, любоваться на огонь в камине, разглядывать ножку Каролины в ожидании той минуты, когда барышня на выданье нас покинет.

– Простите меня, – сказал я Каролине, – я остался у вас, быть может, вопреки вашей воле; но ваша месть много потеряла бы, расскажи вы о ней не сейчас, а позже, и если для вашего мужа она составила мелкую неприятность, я, по причине, о которой мы еще поговорим, горю величайшим желанием узнать о ней…

– Меня особенно задела фраза: «Но эта дружба чисто духовная», приведенная в качестве оправдания. Велико утешение – знать, что я для него просто вещь, мебель; что я занимаю место между кухонной утварью, туалетным столиком и рецептами врача; что супружеская любовь приравнивается к пилюлям для улучшения пищеварения, к сиропу из телячьего легкого, к белой горчице[663]; что душа моего мужа принадлежит госпоже де Фиштаминель, что он восхищается этой дамой, что она чарует его ум, а я для него просто способ удовлетворения потребности сугубо физической! Что вы скажете о женщине, унизившейся до того, чтобы согласиться быть чем-то вроде супа или вареной говядины, разумеется очень пресной? Так вот, в тот вечер я составила целую катилинарию…

– Скажите лучше: филиппику[664].

– Все, что вам будет угодно, потому что я была в ярости; чего я только не выкрикивала в пустыне моей спальни. Разве подобное мнение мужей о женах, разве роль, какую они нам отводят, не принадлежат к числу довольно досадных неприятностей? А наши женские мелкие неприятности всегда чреваты неприятностями куда более крупными. Одним словом, Адольф нуждался в уроке. Вы знаете виконта де Люстрака, безудержного любителя женщин, музыки и вкусной еды, одного из тех бывших красавцев времен Империи, которые живут былыми победами и тщательно заботятся о своем здоровье в надежде на их повторение?

– Да, – подтвердил я, – это один из тех жеманных, игривых, затянутых в корсет шестидесятилетних господ, которые хвастают тонкостью своей талии и могут поспорить в этом отношении с юными денди.

– Господин де Люстрак, – продолжала она, – в эгоизме не уступит королю, но любвеобилен и, несмотря на черный как смоль парик, претендует на взаимность.

– Он и бакенбарды тоже красит.

– По вечерам бывает в десяти салонах; порхает, как мотылек.

– Дает превосходные обеды, устраивает концерты и покровительствует молоденьким певицам…

– Не пропускает ни одной забавы и трудится без устали, чтобы себя развлечь.

– Путает движение с удовольствием.

– Да, но зато стоит показаться на горизонте малейшему огорчению, он спасается сломя голову. Если вы в трауре, он вас избегает. Если вы рожаете, он дождется, когда после родов вы впервые побываете в церкви и устроите прием по этому случаю: какая честность в светских связях, какая отвага в общественных сношениях!

– Но разве не нужна отвага для того, чтобы быть самим собой? – спросил я.

– Так вот, – продолжила она свой рассказ, после того как мы обменялись наблюдениями касательно его героя, – сей молодой старик, сей Амадис-омнибус[665], которого мы называли за глаза шевалье Жив курилка[666], сделался предметом моего восхищения.

– И неудивительно! человек, ставший творцом собственной фигуры и собственных побед!

– Я сделала ему кое-какие их тех авансов, которые не могут компрометировать женщину, я хвалила его жилеты и трости, свидетельствующие о крайне изысканном вкусе, а он уверял, что я крайне любезна. Я, со своей стороны, уверяла, что он крайне молод; он приехал ко мне с визитом; я принялась жеманничать, намекнула, что несчастлива в браке, что у меня есть причины для печали. Вы знаете, на что намекает женщина, когда упоминает о своих печалях, жалуется на то, что ее не понимают. Старый павиан отвечал мне со страстью юноши; я с огромным трудом удерживалась от смеха. «Ах, вот каковы мужья, они выбирают самую дурную политику, они почитают свою жену, а всякая женщина рано или поздно приходит в ярость оттого, что ее почитают, вместо того чтобы поделиться с ней тайной премудростью, на которую она имеет полное право. Если вы вышли замуж, вы не должны жить как юная пансионерка» и проч. Он извивался, он склонялся, он был омерзителен; он напоминал деревянную нюрнбергскую куклу: придвигал ко мне лицо, придвигал стул, придвигал руку… Наконец, после многочисленных подходов, отходов и признаний в ангельских чувствах…