Чтение онлайн

— Литератор Сергей Тургенев, позвольте отрекомендоваться. Прошу великодушного извинения, что вторгаюсь в ваш семейный очаг, может быть, несвоевременно.

Варвара ухмыльнулась, подала литератору потную, пыльную от возни с котом руку, и сказала:

— Приятно познакомиться. Уж только извините, что я в таком затрапезе, — вот всё по хозяйству.

Выступил и Шарик, откашлялся, и громко сказал:

— Писатель Скворцов. Шарик. Вся Россия знает Шарика.

Варвара ухмыльнулась и ему, и тоже пожала его руку. Но все это время думала она о коте, и не могла понять, о каком Шарике говорит гость.]]

— Павел Иваныч, — попросила Варвара, [47] — вы помоложе, турните его из-под дивана. [[Да и вы, Виткевич, помогите.]]

[[— Турнем, турнем, — хихикая сказал Володин, и пошел в зал.

— Турнем, тетенька, не беспокойтесь, — сказал Виткевич, подмигнул Варваре и, проходя мимо нее, толкнул ее, словно невзначай, локтем.

Писатели переглянулись. Шарик легонько свистнул. Слова и обращение Виткевича сразу ввели их в понимание того, как подлежит обращаться с Варварой.]]

Кота кое-как вытащили, и сняли у него с хвоста гремушки. Передонов отыскал репейниковые шишки, и снова принялся лепить их в кота. Кот яростно зафыркал, и убежал в кухню. [[Писатели смеялись. Кот казался им символическим, — вот именно этот Передоновский кот.]]

Передонов, усталый от возни с котом, уселся в своем обычном положении, — локти на ручки кресла, пальцы скрещены, нога на ноге, лицо неподвижное и угрюмое. [[Тургенев мечтательно поднял серые глаза к потолку, оклеенному бумажкой, и сказал:

— Зеленоокие коты, любящие на кровлях, выше людского жилья, — это прообраз сверхчеловека.

Шарик презрительно усмехнулся.

— Ну, а по-вашему как же? — спросил Тургенев.

Шарик задумался, покрутил правой рукой, отбросил со лба прядь волос, и сказал:

— Видите ли, я не отрицаю красоты вашего определения. Вообще, вы — мастер ляпать такие поэтические словечки, в которых больше поэзии, чем правды, — да и в сущности, к чёрту правду! Правда — ужасная мещанка, сплетница и дура. Но я хочу вот что сказать: когда коты любят, они мучительно кричат. Отчего? Страдание притаилось у истоков жизни, — и на всех улицах и дворах души, на всех кровлях жизни мяукает горькое страдание, — тем ужаснее и горестнее мяукает, чем пламеннее стремление к идеалу.

Варвара вдруг разразилась дребезжащим смехом, и сказала:

— Ну, будет вам валять Петрушку. Вот, ешьте лучше вишни.

— Вишни вишнями, — возразил Володин, — только вы, Варвара Дмитриевна, нам не мешайте побеседовать. Мы к вам на кухню не ходим, когда вы нам покушать стряпаете, а вы нам не мешайте об ученых предметах послушать.

Шарик подмигнул Тургеневу на Варвару, и спросил его:

— Похожа на Эмму там, у Лисицы, не правда ли?

Тургенев без зазрения пристально оглядел Варвару, и сказал:

— Да, но еще больше на Женю в Старой Японии.

Варвара ухмылялась.

— Какие такие Эмма да Женя? — спросила она. — Знакомые, что ли?

— Да, около того, что знакомые, — сказал Шарик, ухмыляясь с особою многозначительностью.

— Девочки, — мечтательно сказал Тургенев, и нежно прибавил: — бедные девочки!

— Что ж у вас такие бедные знакомые? — ухмыляясь, спросила Варвара.

— Мы, тетенька, и сами, — вошь в кармане, блоха на аркане, — развязно ответил Шарик.

— Какая я вам тетенька, — обиженным голосом сказала Варвара, — разве вы меня за старуху считаете?

— Совсем даже напротив, почтенная матрона, — галантно отвечал Тургенев, — а просто из почтения.

— Лопни моя утроба, только из почтения, маменька, — сказал и Шарик.

— Нужно мне ваше почтение, вот еще, невидаль какая! — с хохотом отвечала Варвара.

Тургенев запел приятным тенорком:

Хитрые серые глаза его выражали не то удовольствие, не то насмешку.

Шарик слушал с презрительной улыбкой, и наконец преувеличенно громко и неестественно засмеялся.

— Нет, право, это даже трогательно, — сказал Тургенев. — Здесь есть что-то такое наивное, первоначальное, — словом, почти прерафаэлитское.

Шарик призадумался.

— Да, пожалуй, — согласился он, — но все-таки ерундисто.

— Конечно! — воскликнул Тургенев, — в сущности, идиотски глупо, но это-то и хорошо. Это мы здесь на кладбище списали, — объяснил он Передонову. — И вообще тут у вас много есть забавных вывесок в городе.

Писатели засмеялись…]]

Второе княгинино письмо Передонов берег усерднее, чем первое: носил его всегда при себе, в бумажнике, но всем показывал, и принимал при этом таинственный вид. Он зорко смотрел, не хочет ли кто-нибудь отнять это письмо, не давал его никому в руки, и после каждого показывания прятал в бумажник, бумажник засовывал в сюртук, в боковой карман, сюртук застегивал, и строго, значительно смотрел на собеседников.

— Что ты с ним так носишься? — иногда со смехом спрашивал Рутилов.

— На всякий случай, — угрюмо объяснял Передонов, — кто вас знает!

— Чистая Сибирь у тебя это дело, — говорил Рутилов, хохотал и хлопал Передонова.

Но Передонов сохранял невозмутимую важность. Вообще, он в последнее время заважничал больше обыкновенного. Он часто хвастал:

— Вот я буду инспектором. Вы тут киснуть будете, а у меня под началом два уезда будут. Ого-го!

Он совсем уверился, что в самом скором времени получит инспекторское место. Учителю Фаластову он не раз говорил:

— Я, брат, и тебя вытащу.

Передонов стал часто ходить в церковь. Он становился на видное место, и то крестился чаще, чем следовало, то вдруг столбенел и тупо смотрел перед собою. Какие-то соглядатаи, казалось ему, прятались за столпами, выглядывали оттуда, старались рассмешить его. Но он не поддавался.

Смех, — тихий смешок, хихиканье да шептанье девиц Рутиловых, звучали в ушах у Передонова, разрастаясь порою до пределов необычайных, — точно прямо в уши ему смеялись лукавые девы, чтобы рассмешить — и погубить его. Но Передонов не поддавался.