Чтение онлайн

— Да, мало ли душевных парней по острогам вшей кормят, — сказал Шарик.

Тургенев поучал:

— Россия не имеет еще существенной европейской гражданственности: свободы совести, свободы печати, неприкосновенности личности, свободы передвижения без паспорта.

В это время Передонов совершенно неожиданно и очень громко зевнул. Писателям это весьма не понравилось. Они гневно переглянулись.

— Только русские могут зевать и спать под тучей, — сказал Тургенев.

— Одни с храпом, другие нахрапом, — сурово заметил Шарик.

— Но все-таки наш инцидент, — горячо говорил Тургенев, — исключительно-возмутителен. Приезжие литераторы, цвет и соль интеллигенции, во главе со знаменитым Шариком, делают честь городу, нанося ему визит, — на них бы должны смотреть, как на почтенных гостей, а их альгвазилы тащат в кутузку! За это в Сибирь сослать мало. Нельзя допустить, чтобы каждый городовой мог глумиться над литературой.

— В Европах такой мерзости не могло бы случиться, — с уверенностью сказал Шарик.

Тургенев вздохнул, сверкнул глазками по-змеиному, и прошипел:

— Этот случай перейдет в вечность! Когда-нибудь в «Русской Старине» появятся мои мемуары. Там все это будет.

— А я не буду ждать потомства, — заявил Шарик, — я напишу письмо в немецкую или шведскую газету.

— Достанется вам за это? — опасливо осведомился Рутилов.

— Нет, за границей можно, — они на это не обращают внимания.

— Большая важность в участке посидеть, — сказал Мурин.

— А вы там сиживали? — запальчиво спросил его Шарик.

— Ну, вот, чего я там не видал! — обиженно ответил Мурин.

— Так вы и не можете судить о том, что значит провести ночь в темнице, — с одушевлением заговорил Тургенев. — Сырой мрак, голые стены, смрад, ядовитый, удушливый. За стеною — звон кандалов, свирепые возгласы угрюмых стражей, и чьи-то душу надрывающие стоны. Истомленный всем этим ужасом, опустишься на жесткое ложе, — и тотчас же нападают клопы, блохи, мокрицы, тараканы, тарантулы, и жалят, жалят нестерпимо. Вскакиваешь, хочешь идти, в благородном негодовании ломишься в двери, — свирепое рыканье пьяного башибузука, вооруженного нашею родною, всемирно-знаменитою нагайкою, мигом возвращает к покорности. Валишься на сырой, грязный пол, забываешься на полминуты, и видишь сны, — о, эти ужасные, горячечные, темничные сны! Ужас, ужас, трижды ужас! Позор, позор, стократ позор! Презренная Россия!

— Кстати о снах, — сказал Передонов, — а я сегодня тоже сон видел. Страшный! Будто я Марфу ограбил, укокошил, и в помойку сволок.

Варвара захихикала, и сказала:

— Так ей и надо, стерве.

Тургенев смотрел с недоумением и досадою. Никто не был поражен силою его речи, — точно комар пропищал. Он проворчал, обращаясь к Шарику:

— Святая простота!

— Головоногие! — в ответ ему проворчал Шарик.]

— Я сегодня [тоже] интересный сон видел, — объявил Володин, — а к чему он, не знаю. Сижу это я будто на троне, в золотой короне, а передо мной травка, а на травке барашки, всё барашки, всё барашки, бе-бе-бе! Так вот всё барашки ходят, и так головой делают, и всё этак бе-бе-бе!

Володин прохаживался по комнатам, тряс лбом, выпячивал губы и блеял. Гости смеялись. Володин сел на место, блаженно глядел на всех, щуря глаза от удовольствия, и смеялся тоже, бараньим, блеющим смехом.

— Ну, что же дальше? — спросила Грушина, подмигивая гостям.

— Ну, и всё барашки, всё барашки, а тут я и проснулся, — кончил Володин.

— Барану и сны бараньи, — ворчал Передонов, — важное кушанье — бараний царь.

— А я сон видела, — с нахальной усмешкой сказала Варвара, — так его при мужчине нельзя рассказывать, — ужо вам одной расскажу.

— Ах, матушка, Варвара Дмитриевна, — вот-то в одно слово, и у меня тоже, хихикая и подмигивая всем, отвечала Грушина.

— Расскажите, мы — мужчины скромные, вроде дам, — сказал Рутилов.

И прочие мужчины просили Варвару и Грушину рассказать сны. Но те переглядывались, погано смеялись, и не рассказывали [(присутствие новых гостей, писателей, стесняло их). А писатели презрительно и насмешливо улыбались.

— Какие пошлые сны шляются в этом городе! — сказал Шарик. — Тургенев, расскажите им ваш сон об аллее вещих птиц. В нем аховое настроение.

Тургенев мечтательно улыбнулся, поднял глаза к потолку, и заговорил томным голосом:

— Аллея, длинная, без конца. У всех деревьев отрублены верхи. Между каждою парою деревьев цветет мистический огонь. На каждом дереве сидит вещая птица сирин, и хлопает глазами. Богатое настроение!

— Аминь, аминь, рассыпься! — шептал Передонов.

Уже завидовал Шарик Тургеневскому сну. Он выдумывал свой сон, чтобы затмить все раньше рассказанные, — сон явно неправдоподобный, со множеством подробностей; там были и орел (сам Шарик), и змея, и ворон, и кроваворотые тюльпаны. Но Рутилов помешал его рассказу.

— А я так никогда снов не вижу, — сказал Рутилов, [48] — а и увижу, так сейчас же забуду. Стоит помнить, право!

Рутилову захотелось поддержать перед писателями достоинство образованного человека.

— Отчего? — спросил Тургенев, пожимая плечами.

— Только мужичье во сны верит, — говорил Рутилов, — образованным людям не пристало.

Шарик язвительно улыбался.

— Полированность! — злобно сказал он.

Тургенев же, довольный тем, что рассказал свой сон, был благодушен. Он провел рукою по волосам, и сказал:

— Нет, я не смеюсь над суеверием. Народные предания близки мне, — я — внук простонародья, я — племянник ворожащего горя. Вещими снами обвеяна моя колыбель. Мое сердце верит во все эти сказки, — о, я — безумец! Сегодня мне еще снилось, — там, в темнице, — я был царевич, прекрасный, юный: мои очи сияли, как звезды, мои кудри рассыпались по плечам золотым каскадом, на моих устах цвели розы, прелестные девы целовали мои белые руки устами, легкими, как сон.

Передонов опять внезапно и громко зевнул, и перекрестил рот, крадучись, чтоб не видели.]

Сели играть в карты. Рутилов уверял, что Передонов отлично играет. Передонов верил. Но сегодня, как и всегда, он проигрывал. Рутилов был в выигрыше. От этого он пришел в большую радость, и говорил оживленнее обыкновенного.

Передонова дразнила недотыкомка. Она пряталась где-то близко, — покажется иногда, высунется из-под стола или из-за чьей-нибудь спины, и спрячется. Казалось, ждала она чего-то. Было страшно.