Мелкий бес
Шрифт:
IV. История текста романа «Мелкий бес»
«Я шлифовал его долго, работая над ним усердно».
История текста романа может быть восстановлена с помощью обширного комплекса материалов. Его основу составляют рукописи: наброски и фрагменты пратекста (ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 537), черновой автограф ранней редакции (там же. № 96), беловой автограф ранней редакции (РНБ. Ф. 724. № 2 и № 3).
Рукописный текст «Мелкого беса» не был окончательным. Сологуб продолжал работу над романом и после 1902 года, и в период его публикации в «Вопросах жизни», и во время подготовки первого отдельного издания (СПб.: Шиповник, 1907), и затем седьмого издания (СПб.: Сирин, 1913. Т. 6).
Картотека пратекста. Подготовительные материалы
Самые ранние наброски «Мелкого беса» сохранились на карточках (всего 246 листов) размером 1/6 листа школьной тетради. Карточки вложены в конверт с авторской пометкой «Мелкий бес» (ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 537). Отдельные наброски встречаются также в аналогичной картотеке к роману «Тяжелые сны» (там же).
Работа Сологуба над прозаическим произведением всегда строилась по заведенному порядку: первоначально текст фиксировался на карточках в виде набросков, затем после отбора фрагментов и авторской правки писатель переносил его из картотеки в тонкие тетради или блокноты. Новообразованная рукопись представляла собой, как правило, черновой автограф, на основе которого создавались варианты текста; на следующем этапе появлялся беловой автограф.
Картотека «Мелкого беса» содержит текст XXIII–XXXII глав романа, перенесенный впоследствии в черновую рукопись с минимальной авторской правкой. На карточках зафиксированы: повествование о маскараде, объяснение Саши у Хрипача, посещение Екатериной Васильевной Пыльниковой сестер Рутиловых, визит Людмилы к Хрипачу с целью защитить Сашу от обвинений в разврате и заключительная глава, в которой рассказывается об убийстве Володина.
Наряду с законченными фрагментами в картотеке присутствуют развернутые планы и немногочисленные наброски отдельных глав. Сопоставление этих отрывочных записей с поздними вариантами текста позволяет конкретизировать отдельные детали художественного замысла и уточнить направление авторской правки. Вот как, например, выглядела первоначально сцена ссоры Людмилы и Валерии из-за Саши (л. 93–101), смягченная в ранней редакции и отвергнутая в печатной версии текста (ее место в главе XVII после слов: «…знойные щеки его начинали бледнеть»):
— В чем дело? — спросила Лариса. — Валерка, что такое?
Сестры одна за другой рассказали, робея, запинаясь. Лариса подошла к Людмиле. Надавала пощечин, взяла за ухо, повела в угол:
— На колени. Час простоишь.
Людмила заплакала, но послушалась. Потом отвела и Валерку за ухо в угол и поставила на колени. Сестры стояли смирно. Сначала плакали. Потом стали мириться. Просили прощенья у Ларисы. Но стояли, пока Лариса их не отпустила. А она отпустила не скоро, — так целый час и выстояли.
— Да отпусти их, — просила Дарья.
— Сказала час, час и простоят, — ответила Лариса. — Что за дикость, сестры дерутся!
— Да уж они помирились. Ведь они же не маленькие, чтобы их так наказывать.
— Ты дерзишь! — крикнула Лариса. — На колени!
Пратекст был равномерно насыщен деструктивными сценами и демонологическими деталями: на раннем этапе соотношение двух сюжетных линий романа («передоновской» и «рутиловской») не выглядело контрастным, текст «Мелкого беса», по-видимому, мыслился автором более однородным.
Маскарадный костюм Дарьи Рутиловой первоначально был откровенно бесовиден:
«Дарья оделась Бабой Ягой. С помелом из сухих прутьев, с игрушечной блестящей ступкой» (л. 79; курсив мой. — М. П.);
ср. в опубликованном тексте:
«Дарья себе нового наряда не шила, — от прошлого года остался костюм турчанки, она его и надела».
Более близким Передонову в первоначальном замысле был также образ Саши Пыльникова, о чем свидетельствуют записи на карточках:
«Отголоски черной мессы на Сашином теле» (л. 94); «Людмила целовала Сашины ноги. Особенно после побоев» (л. 98).
Особую группу в картотеке романа составляют подготовительные материалы: выписки из разных источников по той или иной тематике, лексические комплексы — отдельные удачные фразы, устойчивые выражения, синонимы, афоризмы, колоритные топонимы, в том числе и придуманные автором (например: Шкуринск). Содержание этих записей свидетельствует о том, что Сологуб стремился выдержать все повествование в едином эмоциональном русле: создать общую для всего произведения угнетающую психологическую атмосферу, которая должна была бы пронизывать все насквозь — пейзаж, обстановку, речь, поступки и настроения героев.
Писатель педантично заботился о психологической достоверности портрета Передонова («природа могла только в одну сторону действовать на его чувства, только угнетать их»), продумывал мельчайшие детали и подробности. Примечательны в этой связи в его картотеке выписки из ботанических справочников с описаниями растений, внешний вид, свойства и место произрастания которых, по мысли автора, могли способствовать угнетению болезненной психики героя.
В картотеке и в тексте романа, в основном это — сорняки, ядовитые растения или травы, неприметные в своей обыденности или нарочито неприглядные с виду, растущие «по берегам рек, в канавах, около заборов», заполняющие «дороги и пустыри», «плавающие по поверхности стоячих и медленно текучих вод. Нередко на илистых берегах усыхающих прудов и заводей».
В контексте сологубовской «психологии» растений особое значение приобретает его поэтическая декларация, в которой он сравнил свой дар с «угрюмым зверобоем» (см.: «На серой куче сора…», 26 мая 1895).
Сологуб изучал лекарственные и вредные для человека свойства растений, знал травы, использовавшиеся в ведовстве. Растительный мир в его произведениях нередко антропоморфен, цветы и травы могут выступать в роли злых демонов, как, например, в новелле «Отравленный сад». Из картотеки пратекста явствует, что растительный арсенал для романа о Передонове был подобран им с особым тщанием, в особенности флора сада Вершиной.
Собранные вместе — ядовитые вех, паслен, молочай, неприглядная и бурно разросшаяся крапива или вездесущая пастушья сумка, жеруха или мшанка, упоминаемые на страницах «Мелкого беса», — создают общий угнетающий психологический фон, гармонирующий с настроением главного героя. Сорняк, враждебный культурным посевам, — символ всесильной ничтожности, серой обыденности, небытия — «мелкого беса», подавляющего и разлагающего жизнь.
Особый раздел в картотеке представляют подготовительные лексические материалы: диалектизмы, полонизмы (для польской темы Нартановичей), просторечье и грубое просторечье. В статье «Не постыдно ли быть декадентом» (1896) Сологуб писал о путях обогащения литературного языка:
«Обиходная речь, с ее тусклыми, стертыми и неверными выражениями, становится недостаточною: является потребность искать слова свежие, выразительные, нежные или грубые, благозвучные или жесткие — и эти слова находятся в языке давно умерших предков, в оставленных ими сказках и былинах, в говоре простых людей. В родном языке всякого великого народа много слов запасено — и это дает возможность заменить мертвые для души чужеязычные слова словами своего языка, более способными, по родственности своих звуков с многими другими, входить в разнообразные и неожиданные сочетания». [391]
391
ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. № 376. Л. 7–7 об.
Специальный интерес Сологуб проявлял к «брутальной» лексике, в его картотеке зафиксированы слова, устойчивые словосочетания и синонимические ряды, связанные с темой телесных наказаний или оскорблений, использованные затем в романе. Характерные примеры записей:
Наказание розгами. Сечение. Дранье, дёрка, дёра. Порка, поронье. Стеганье, стёжка. Хлестанье. Березовая каша, лапша. Припарка. Жарёха. Дать жареху — Ряз., /Сад., Выт. Наука;
Высечь. Наказать телесно, на теле. Задницу в кровь. Пропутешествовать в Нидерланды. Поговорить с няней Розалией. Починить задницу. Проучить, прошколить розгами. Заднего ума прибавить. Посмотреть под рубашку. Блох попугать;