Чтение онлайн

– Ах, я только и слышу, какой он удивительный проповедник… это правда, Софи? – спросила миссис Талливер.

– Вот хоть сегодня… на Люси был такой воротничок, – продолжала миссис Пуллет, задумчиво устремив взгляд в одну точку, – что хоть и не скажу – все мои хуже, а придется поискать среди лучших, чтобы найти ему пару.

– Говорят, мисс Люси зовут «колокольчик Сент-Огга» – вот забавное прозвище, – заметил дядюшка Пуллет, которого тайны этимологии иногда совсем подавляли своим грузом.

– Пф! – фыркнул мистер Талливер, ревнивый ко всему, что могло умалить достоинство Мэгги. – Она слишком мала, и смотреть-то не на что. Красивые перышки – так и птичка красива. И что находят в этих маленьких женщинах? Они глупо выглядят рядом с мужчиной – еле-еле до пояса достают. Когда я выбирал жену, я выбрал такого размера, как надо, – не слишком маленькую и не слишком большую.

Бедняжка-жена, краса которой давно увяла, гордо улыбнулась.

– Но ведь не все мужчины высокие, – сказал дядюшка Пуллет не без намека на самого себя. – Молодой человек может быть красивым и не имея шести футов роста, как мастер Том.

– Ах, что говорить, кто высокий, кто низкий; надо благодарить Бога за то, что ты не горбат, как этот калека – сын адвоката Уэйкема… Я видела его нынче в церкви. Боже, боже! Только подумать, какое к нему перейдет состояние; а люди говорят, он какой-то чудной, ни с кем не водится, все один ходит. Я бы не удивилась, если бы он свихнулся, – всякий раз, что мы проезжаем мимо Красного Оврага, я вижу, как он бродит там среди кустов и деревьев.

Этот тонкий намек на тот факт, что миссис Пуллет дважды видела Филипа в вышеупомянутом месте, произвел на Мэгги впечатление тем более ошеломляющее, что напротив нее сидел Том и ей так важно было казаться безразличной. При имени Филипа она вспыхнула, и румянец ее с каждой секундой становился все гуще, а когда тетушка упомянула о Красном Овраге, Мэгги охватило чувство, будто тайна ее уже раскрыта, и она не осмеливалась даже протянуть руку за ложкой, чтобы не заметили, как она дрожит. К счастью, отец сидел по ту же сторону стола, что и она, рядом с дядюшкой Пуллетом, и, чтобы увидеть ее, ему надо было наклониться вперед. Голос матери принес ей некоторое облегчение – встревожившись, как всегда, когда при муже упоминали об Уэйкеме, она постаралась перевести разговор на другую тему. Постепенно Мэгги настолько овладела собой, что нашла в себе силы оторвать взор от стола; она встретилась взглядом с Томом, но он тотчас отвернулся, и, ложась в тот вечер в постель, она так и не могла решить, возникли ли у него какие-нибудь подозрения. Возможно, и нет: возможно, он подумал, что смятение ее объясняется той тревогой, которую в ней должно было вызвать упоминание об Уэйкеме при отце, – именно так объяснила ее поведение мать. Для мистера Талливера Уэйкем был вроде проказы, о которой сам он не должен забывать ни на миг, но когда о нем вспоминали другие, это было ему как нож в сердце. Мэгги надеялась, что даже столь сильное волнение, если оно вызвано тревогой за отца, не покажется Тому странным.

Но Том оказался более проницательным; его не успокоило такое объяснение; он достаточно ясно видел, что крайнее замешательство Мэгги чем-то отличается от беспокойства за отца. Стараясь воскресить в памяти обстоятельства, которые могли бы облечь в плоть его подозрения, он вспомнил, как совсем недавно мать бранила Мэгги за то, что она гуляла после дождя в Красном Овраге и перепачкала башмаки красной глиной. И все же, издавна питая отвращение к уродству Филипа, Том не в состоянии был представить себе, что его сестра может испытывать что-нибудь иное, нежели дружеский интерес к столь жалкой разновидности homo sapiens [82] . Такие натуры, как Том, обычно чувствуют нечто вроде суеверной антипатии ко всему, что выходит за пределы нормы. Любовь всякой женщины к калеке показалась бы ему отвратительной, а если бы речь шла о его сестре – то и невыносимой. Но какой бы характер ни носило ее общение с Филипом, ему немедленно должен быть положен конец; Мэгги пренебрегла чувствами своего отца, ослушалась недвусмысленного приказания брата, не говоря уже о том, что этими тайными встречами она набрасывает тень на свое доброе имя. Он вышел из дому на следующее утро в том настороженном состоянии, при котором самые обыденные факты ведут к полным особого смысла сопоставлениям.

Часов около четырех пополудни Том стоял на товарной пристани, обсуждая с Бобом возможность скорого возвращения «прекрасного» парусника «Аделаиды» в Сент-Огг, что влекло для них обоих немаловажные последствия.

– Э, – мимоходом кинул Боб, глядя на противоположный берег Флосса, – вон идет этот скрюченный малый – сын Уэйкема. Я узнаю его даже по тени, хоть за две мили, – каждый божий день натыкаюсь на него на той стороне.

Тома пронзила внезапная мысль.

– Я должен идти, Боб, – сказал он. – Мне надо кое-чем заняться.

Забежав на склад, он оставил записку с просьбой заменить его ненадолго – его вызвали домой по срочному делу.

Чуть не бегом он пустился в путь по кратчайшей дороге и скоро был у ворот мельницы; там он замедлил шаг, чтобы войти в дом со спокойным видом, и в то самое время, как он не спеша открывал калитку, из парадной двери вышла Мэгги в шляпке и шали. Его догадка оправдалась, и он остался ждать ее у ворот. Увидев его, она вздрогнула.

– Том, почему ты дома? Что-нибудь случилось? – Мэгги говорила тихим прерывистым голосом.

– Я пришел, чтобы пойти с тобой в Красный Овраг и встретиться с Филипом Уэйкемом, – сказал Том, и складка между бровей, которая теперь обычно прорезала его лоб, обозначилась еще резче.

Мэгги похолодела… Ее покинули силы… Румянец схлынул с ее лица. Значит, Том каким-то образом обо всем проведал. Наконец она сказала: «Я не пойду туда» – и повернула к дому.

– Нет, пойдешь, но сперва я с тобой поговорю. Где отец?

– Куда-то отправился верхом.

– А мать?

– Наверно, на дворе, кормит птицу.

– Значит, она меня не увидит.

Они вместе вошли в дом, и, пройдя в гостиную, Том сказал Мэгги:

– Иди сюда.

Она повиновалась, и он закрыл за ней дверь.

– Ну, Мэгги, немедленно расскажи мне все, что было между тобой и Филипом Уэйкемом.

– Отец что-нибудь знает? – спросила Мэгги, все еще не в силах унять дрожь.

– Нет, – негодующе ответил Том. – Но он непременно узнает, если ты и дальше будешь меня обманывать.

– Я никого не собираюсь обманывать, – сказала Мэгги, вспыхивая от негодования, что он произнес такое слово.

– Тогда расскажи мне всю правду.

– Может быть, ты уже ее знаешь.

– Не важно, знаю или нет. Или ты расскажешь подробно, что произошло между вами, или все станет известно отцу.

– Я расскажу, но только ради него.

– О да, это на тебя похоже – делаешь вид, что любишь отца, и в то же время попираешь самые глубокие его чувства.

– А вот ты никогда не заблуждаешься, Том, – язвительно проговорила Мэгги.

– Сознательно – никогда, – с гордой искренностью ответил Том. – Но я не желаю с тобой разговаривать, меня интересует только одно: что было между тобой и Филипом. Когда ты впервые встретилась с ним в Красном Овраге?

– Год тому назад, – спокойно ответила Мэгги. Суровость Тома придала ей силы для отпора и позволила забыть о своей вине. – Можешь больше не задавать мне вопросов. Мы дружим с ним уже целый год. Мы часто встречались и гуляли вместе. Он приносил мне книги.

– И это все? – спросил Том, глядя ей прямо в глаза и по-прежнему хмурясь.

На миг Мэгги замялась, затем, чтобы лишить Тома всякого права обвинять ее в обмане, надменно произнесла:

– Нет, не совсем. В эту субботу он сказал мне, что он меня любит. Я раньше об этом не думала – я всегда считала его просто своим добрым другом.

– И ты поощрила его надежды? – спросил Том, всем своим видом выражая отвращение.

– Я сказала ему, что я тоже его люблю.

Несколько секунд Том молчал; засунув руки в карманы, угрюмо смотрел в землю. Наконец он поднял на нее глаза и холодно произнес:

– Так вот, Мэгги: одно из двух – или ты поклянешься на Библии, что никогда больше не станешь встречаться с Филипом Уэйкемом наедине и не обменяешься с ним ни словом, или я все расскажу отцу, и сейчас, когда благодаря моим усилиям он мог бы опять стать счастливым, ты нанесешь ему новый удар – он узнает, что ты непослушная, лживая дочь, которая не бережет свое доброе имя и встречается тайком с сыном человека, разорившего ее отца. Выбирай, – кончил Том холодно и твердо и, подойдя к столику, где лежала семейная Библия, раскрыл ее на первом листе.