Чтение онлайн

— Давай убежим в Советский Союз.

Я пришла в смятение. Скольких усилий и страданий стоило мне оставить родину! Что со мной будет, если там меня заклеймят как предательницу? Узнав о моих тревогах, муж не стал больше уговаривать меня эмигрировать в СССР. Вздохнув с облегчением, я понадеялась, что тема переезда осталась в прошлом. Я очень любила Канаду, но не хотела бы преувеличивать эту любовь, ведь я любила и Соединенные Штаты или, по меньшей мере, блинчики, которые они там пекли. Через неделю выяснилось, что муж со своей навязчивой идеей не расстался. Он огорошил меня новым предложением:

— Давай сбежим в Восточную Германию! Там ничего не знают о твоем прошлом. Мы подадим заявку как канадцы и скажем, что хотим помогать в строительстве идеального государства. Я люблю Канаду не меньше, чем ты, но не вижу тут для нас никакой перспективы. Вспомни, как я рассказывал тебе, что моя мать потеряла работу в Дании, потому что участвовала в акции левых радикалов. Вместе со мной она переехала в Канаду, но вскоре невротичный любовник убил ее. Если мы останемся здесь, как бы мы ни вкалывали, зарабатывать будем столько же, сколько сейчас. Тоска не получит должного образования, а ведь она исключительно одарена. Зато на Востоке ее будут всему учить бесплатно, и, заметь, учить отлично. Она сможет стать фигуристкой или артисткой балета.

После этих доводов мужа я согласилась переехать в Восточную Германию.

Застонав от облегчения, я бросилась на кровать, опустила ухо на мягкую подушку. Лежа в позе полумесяца, я обнимала еще не родившуюся Тоску. Я пребывала в полусне, и она была частью моего видения. В одном я не сомневалась: настанет день, моя дочь выйдет на театральную сцену и исполнит главную роль в балете Чайковского «Озеро белых медведей». У нее родится сын, такой милый и сладкий, что каждому будет хотеться потискать его. Моего первого внука назовут Кнутом.

Я посмотрела на широкое поле без домов и деревьев, до самого горизонта покрытое льдом, встала и заметила, что пол состоит из льдин. Мои ноги пошли ко дну вместе с льдиной, на которую я ступила, и вот я уже стояла в ледяной воде по колени, вода поднималась выше, увлажняя мой живот и плечи. Плавать я не боялась, находиться в ледяной воде было приятно, тем не менее я не была рыбой и потому не могла оставаться в воде все время. Я увидела поверхность, похожую на сушу, но едва я дотронулась до нее, она отъехала в сторону и скрылась в море. Тогда я принялась искать большую глыбу льда. После нескольких неудачных попыток мне удалось найти массивную льдину, которая выдержала бы мой вес. Взобравшись на нее, я устремила взгляд вперед и почувствовала, что от тепла моих подошв льдина стремительно тает. Сейчас ледяной островок был величиной с мой письменный стол, но вскоре и он исчезнет. Сколько времени у меня в запасе?

Мой позвоночник вытягивается, грудная клетка расширяется, подбородок слегка отодвигается назад. Я нахожусь перед живой ледяной стеной, но не испытываю страха. Это не борьба. Ледяная стена состоит из теплого белоснежного меха. Я смотрю на нее снизу вверх и вижу два черных глаза-жемчужины и влажный нос. Быстро кладу кусочек сахара себе на язык и вытягиваю его. Белая медведица медленно наклоняется ко мне. Сперва она сгибает колени, затем опускает голову, находит равновесие. Она пыхтит, до меня доносится аромат снега. Ее язык ловко слизывает сахар с моего. Соприкасаются ли при этом наши губы?

Публика задерживает дыхание, забывает хлопать и на мгновение застывает. Тысяча глаз со страхом глядит на белую медведицу Тоску, никто из зрителей не знает, что настоящую угрозу представляет не она. Разумеется, моя жизнь быстро закончится, если трехметровая Тоска нанесет мне своей сильной лапой хотя бы один удар. Но она не делает этого. Опасной ситуация может стать только в том случае, если нарушится гармония в ансамбле из девяти белых медведей, стоящих на заднем плане. Если кто-нибудь из них занервничает, огонек его нервозности разбудит тревогу в остальных медведях и в считаные секунды превратится в полыхающий костер, в котором сгорим мы все. Поэтому я держу под контролем каждого подопечного, в том числе тех, кто стоит за моей спиной. Все мое тело — одно сплошное щупальце. Каждая пора на моей коже — зоркий глаз. Каждый волос на моем затылке — антенна, которая следит за соотношением сил. Я сосредоточена все то время, что нахожусь на арене, за исключением единственной секунды, в течение которой мы с Тоской целуемся. В эту секунду мое внимание сфокусировано только на наших с ней языках. Моя левая рука, держащая хлыст, коротко вздрагивает при поцелуе.

Публика полагает, что мою власть над хищниками обеспечивает хлыст. На самом же деле эта кожаная змея сравнима с безвредной палочкой в руке дирижера. Ни один музыкант в оркестре не боится, что тоненькая палочка ударит его или причинит ему вред, при этом она неизменно олицетворяет власть; возможно, ее секрет в том, что она всегда на шаг впереди остальных. То же самое можно сказать о моем хлысте по отношению к хищникам, с которыми я выступаю на цирковой арене.

Я самая маленькая, самая слабая и самая медлительная среди всех живых существ на манеже. Мое единственное преимущество состоит в том, что я заранее и точно улавливаю смену настроений своих партнеров по номеру. Если баланс между девятью медведями нарушится, если хотя бы двое из девяти набросятся друг на друга, физическая сила не поможет мне предотвратить драку. Поэтому я щелкаю хлыстом и кричу, чтобы отвлечь медведей, когда чувствую возникновение малейшей враждебности. В противном случае она возрастет так быстро, что пути назад уже не будет.

Девять белых медведей стояли на арочном мосту и напоминали веер из девяти змей на голове мифической Наги. Первая змея качалась, как маятник настенных часов, вторая издавала низкие горловые звуки. Каждая ждала своей очереди, чтобы получить сладкое вознаграждение.

Я выходила на сцену в ботфортах и короткой юбке, мои волнистые волосы были убраны в пучок. Мой рост составлял сто пятьдесят восемь сантиметров, никто не замечал, что мне уже за сорок. Именно мой сценический образ навел Панкова, директора нашего цирка, на этот номер.

— Миниатюрная девушка командует десятью огромными медведями. Вот это да! Аж мурашки по коже побежали! Нам нужен чувственный номер. Белые медведи куда крупнее бурых, а поскольку они белые, они кажутся еще больше, чем есть на самом деле. Они встают в рад и образуют высокую ледяную стену. Великолепно! — хохотнул он своим прокуренным голосом. — Ну, что скажешь? Доросла ли ты до такого уровня? Попробуй, не бойся! Даже если ничего не выйдет, я не уволю тебя. Работай уборщицей, это тебе знакомо. — Панков издевательски ухмыльнулся.

У меня не было опыта работы с белыми медведями, если не считать неудачной попытки, которая ознаменовала собой короткий, но незабываемый отрезок моей жизни. Тогда я дрессировала группу хищников и однажды была вынуждена принять в нее белого медведя. Я любила всех млекопитающих, однако популярные цирковые номера с хищниками нескольких видов никогда мне не нравились. Я не понимала глупости и тщеславия людей, которые бахвалились тем, что могут заставить тигров, львов и леопардов сидеть бок о бок. У меня такие номера вызывали ассоциации с государственными парадами, на которых маршируют пестро одетые национальные меньшинства. В благодарность за то, что им предоставляют политическую автономию, они обязаны участвовать в спектакле на тему культурного многообразия своей страны. В отличие от людей, хищникам группировка по видовому признаку помогает решать насущные проблемы. Виды взаимно дистанцируются, чтобы избежать бессмысленной борьбы и кровопролития. А люди заключают представителей разных видов в замкнутое пространство, воссоздавая подобие страниц зоологической энциклопедии. Я часто стыдилась того, что выступаю на сцене от лица скудоумного вида гомо сапиенс.

Мой начальник и его начальник утверждали, что без белого медведя мой ансамбль хищников неинтересен. Оглядываясь назад, я понимаю, что они сами жили в своем политическом ансамбле, как хищники, и постоянно боялись, что их сожрут другие функционеры. После смерти Сталина в 1953 году стало тяжело предсказать, кого съедят следующим. Все догадывались, что времена частных цирков заканчиваются, и ощущали новую неуверенность. Никто не знал, сможем ли мы и дальше работать, как раньше, или же шторм снесет наш цирковой шатер.