Чтение онлайн

— В каких пьесах успела сыграть Тоска? — спросила я, пытаясь придать голосу приветливый тон.

Хонигберг многозначительно улыбнулся, однако ничего не ответил.

На следующий день мы поставили перед клеткой Тоски три стула и устроили мини-совещание.

Мой муж поначалу был скептически настроен по отношению к бездомному Хонигбергу, однако по мере беседы изменил свое мнение о нем. Когда Маркус заявил, что появление детского театра испортило современный театр, потому что многое из того, что делало театр интересным, перетекло в детский театр и взрослым зрителям ничего не осталось, Хонигберг согласился с ним и добавил, что подлинным средоточием искусства можно считать только цирк, поскольку цирковые представления адресованы публике всех возрастов. Каждый из мужчин обрадовался, что нашел достойного собеседника, и в честь этого они решили откупорить по бутылке пива. Когда они захотели еще и покурить, я попросила не делать этого в присутствии Тоски.

— Тогда продолжим совещание на улице. Пиво без сигареты — как мясо без соли.

Мы вышли наружу и устроились рядом с моечной площадкой, где белье цирковых работников порхало на ветру, будто вмешиваясь в наш разговор. Хонигберг отвечал на мои вопросы неохотно, но все-таки не отмалчивался. Мы узнали от него, какой дискриминации подвергалась Тоска из-за телосложения и языка, на котором говорила.

Вообразив страдания Тоски, я искренне посочувствовала ей и мысленно вздохнула: «Как печальна жизнь театральной актрисы!» Зрители судят о ней исключительно по качеству ее выступлений. Все тяготы ее труда остаются за кадром, если только артистка не прославится и какой-нибудь писатель не составит ее биографию. Будь Тоска человеком, она могла бы сама написать автобиографию и за свой счет опубликовать ее. Но, поскольку она родилась зверем, ее скорбный жизненный путь будет забыт, когда она покинет этот мир. Несчастное создание!

Я предавалась размышлениям, не участвуя в беседе двух мужчин, которые, казалось, позабыли обо мне. Чем больше они пили, тем сильнее разыгрывалась их фантазия:

— Тоска ведет экскаватор. Как вам такое?

— Наденем ей на голову шлем, а в лапу дадим мотыгу.

— Выпьем за работниц!

Даже когда темнота мягкой шапкой легла на их головы, Маркус и Хонигберг все продолжали пить и болтать. Я ушла с улицы, встала под душ, чтобы смыть с тела слова мужчин. В девять вечера я уже легла в кровать.

«Моя мать написала автобиографию». — «Вот это да». — «На ее пути лежало много камней. Она то и дело спотыкалась, семь раз падала, восемь раз вставала. Она никогда не отказывалась от писательства». Голос Тоски был чистым, как тонкий слой прозрачного льда. «А я вот совсем не могу писать». — «Почему?» — «Потому что мать уже описала меня как персонажа в своей книге». — «Тогда за тебя буду писать я. Я напишу твою биографию, чтобы ты сумела выйти из автобиографии своей матери!»

Давая это обещание, я не подумала о том, что сдержать его будет чрезвычайно сложно. Я проснулась в четыре утра и первым делом задала себе вопрос: «Как я смогу написать биографию Тоски, если никогда не писала ничего, кроме простых писем?» Рядом со мной храпел как паровоз муж. Я выскользнула из кровати, прошла в пустую столовую и села за обеденный стол. Подперев подбородок ладонью, рассеянно огляделась по сторонам и вдруг увидела лежащий на полу огрызок карандаша. Что это, если не перст судьбы? Я родилась человеком, чтобы написать биографию Тоски! Оставалось только найти нормальную бумагу. В нашей стране царила тотальная нехватка бумаги. Иногда требовалось совершить целую одиссею через весь город, чтобы раздобыть рулончик туалетной бумаги. Перерыв все полки и тумбочки в столовой, я наконец отыскала старый список дежурных по кухне, обратная сторона которого оказалась чистой.

Мне следовало бы радоваться, что я вообще нашла листок бумаги для своих писательских потуг, однако мне сделалось обидно. В других местах даже кот выискал бы достаточно бумаги, чтобы написать автобиографию. Обратная сторона листка бумаги, найденного котом, тоже была бы полностью исписана, но то, что на нем значилось, было бы куда интереснее списка дежурных по кухне. Человеку нужна бумага. Она не должна быть большой, как белая равнина, на которой белые медведи пишут историю своей жизни. Я готова обходиться одним листком в день — его я могу исписать, не исписавшись. Разгладив ладонью список дежурных, карликовым карандашом начинаю писать биографию Тоски от первого лица.

Когда я родилась, вокруг было темно, я ничего не слышала. Я прижималась к теплому телу, которое лежало рядом со мной, втягивала в себя сладкую жидкость из соска и снова засыпала. Теплое тело рядом с собой я называла Мама-Ия.

Внезапно возникло нечто, вызвавшее у меня страх. Это был великан. Он появился словно из ниоткуда и попытался проникнуть в нашу берлогу. Мама-Ия заорала на него, ее голос был подобен сильной руке, которая выталкивала великана взашей, но понемногу этот голос ослабевал, и вот уже нога великана стояла передо мной. Мама-Ия вновь принялась кричать визгливым голосом, великан раздраженно зарычал в ответ.

— Что стряслось? Почему ты встала в такую рань? — раздался за моей спиной голос мужа.

Я левой рукой прикрыла листок с только что выведенными строчками.

— Что ты пишешь? — удивился муж.

— Ничего.

— В горле все пересохло. Давай чаю попьем.

В кухню вошел практикант с большим термосом черного чая. Я хотела отвинтить крышку старомодного термоса, но у меня ничего не получилось. Воздух внутри колбы охладился и утягивал крышку внутрь. Держа термос левой рукой, я склонилась над ним и попробовала повернуть крышку. Со стороны это смотрелось так, словно я вкручиваю себе в грудь гигантский винт, а моя правая рука превращается в когтистую орлиную лапу.

— Ты себя хорошо чувствуешь? Давай лучше я открою термос? Кстати, неплохая идея для номера с Тоской. Что скажешь?

— Да, идея неплохая. Узнаю в конторе, не дадут ли нам новый термос для представления.

— Сходим вместе. Хонигберг еще спит?

Мы зашли в фургон, где располагалось наше управление, и спросили о новом термосе для репетиций. Служащий, который всем своим видом воплощал руководящее начало, сразу отказал нам:

— И не надейтесь. В стране ужасная нехватка термосов. Спрос так велик, что производство не справляется. У нас куча испорченных термосов, которые нечем заменить, так что кончим этот разговор.

В фургон вошел Панков со стопками бумаг в обеих руках.

— Как, вы до сих пор не придумали, что будет в номере с медведицей? И кто только пустил этих стайеров на спринтерский забег?!

С этими словами он куда-то исчез; видимо, у него было много работы.

В замечании Панкова я ощутила человеческое тепло, в то время как муж воспринял его как ледяную критику. Он вылетел из фургона-конторы, рухнул на деревянный ящик и обхватил голову руками. Похоже, Маркус не только потерял доступ к медвежьим мыслям, но и утратил способность правильно толковать чувства сородичей. Или это моя кожа успела так задубеть, что не ощутила холода в словах, произнесенных Панковым?

Маркус сидел на ящике с таким видом, словно хотел больше никогда не подниматься на ноги. Чтобы помочь ему отвлечься, я решила рассказать одну давнюю историю.

— Помнишь, я когда-то говорила тебе, что моим дебютом был номер с осликом. Как считаешь, получится интересно, если мы повторим то же самое с Тоской?

Неожиданно, точно из засады, появился Хониг-берг в пижаме.

Номер с ослом? — воскликнул он. — Ничего себе! Пожалуйста, расскажите!

Хонигберг уселся рядом с Маркусом, который вмиг приободрился и спросил с непритворным участием:

— Ты что, только проснулся? А я уже не знал, что и думать. Решил, что ты от нас сбежал. — Маркус положил руку на плечо Хонигберга.

Своим артистическим взлетом я обязана цензуре. Мне исполнилось двадцать шесть лет, работницей я была не особенно усердной, а скорее медлительной, как ослица. На мое счастье, новая афиша нашего цирка не подверглась острой критике культурной полиции, как мы ее называли. У нас в цирке служил молодой клоун по имени Ян. Говорили, что директор доверяет ему все решения, для принятия которых нужно точно понимать цифры и буквы. В те времена я отвечала за уборку помещений и оборудования, а также заботилась о зверях и детях. Однажды в ночь полнолуния я искала одного ребенка-лунатика, который выбрался из кровати, и заметила в фургоне-конторе огонек фонарика. Предположив, что пропавший ребенок прячется там, я подошла к окну и вдруг услышала голос Яна. Он звучал совсем не так, как обычно, а очень твердо и уверенно. Затем я различила голос директора, который то ли соглашался с Яном, то ли что-то уточнял у него. В любом случае, директор говорил с клоуном на равных. Я не стала уходить, хотя и не собиралась подслушивать их разговор. Ян втолковывал директору, точно учитель на уроке: