Чтение онлайн

Северный ветер усилился, и «арьергард» так промёрз, что еле держался, но к счастью, погода была хорошая, предметы можно было увидеть издалека, а дорога была совершенно прямая, и мы не опасались быть застигнутыми врасплох на поворотах. Мы ехали уже около получаса, как вдруг встретили на опушке леса семерых крестьян, как будто дожидавшихся нас. Одеты они были в овчинные тулупы, на ногах лапти. Они подошли к нам, поздоровались по-польски и, казалось, обрадовались, что встретили французов. Затем они объяснили нам, что вынуждены идти в Минск, где находится русская армия, поскольку их включили в состав ополчения. Таких вот крестьян силой заставляли идти против нас – повсюду, во всех деревнях казаки гнали их ударами кнута.

Мы продолжали путь, а когда крестьяне скрылись из виду, я спросил Пикара, понял ли он, о чем говорили крестьяне. Минск – одна из наших самых больших военных баз в Литве – там у нас были запасы продовольствия, и там должна была воссоединиться большая часть армии. Он отвечал, что все прекрасно понял и, что если это действительно правда, значит, «Папаша – тесть» [53] сыграл с нами плохую штуку. Я не понял его намёка, тогда он повторил мне, что если это так, значит, австрийцы предали нас. [54] Он собирался объяснить подробнее, но вдруг остановил лошадь и проговорил: «Смотрите-ка, впереди, похоже, колонна?» Я различил что-то чёрное, но вдруг оно скрылось. Через минуту голова колонны опять показалась, точно вынырнула из оврага.

Мы сразу поняли, что это русские. Тотчас повернули вправо и вошли в лес, но не прошли и четырёх шагов, как наша лошадь завязла по грудь в снегу и сбросила меня. Падая, я увлёк за собой и Пикара. Глубина снега в том месте была более шести пье, и нам стоило больших трудов выбраться из него. Тем временем, подлая лошадь удрала, но проложила нам путь в лес, которым мы и воспользовались. Не прошли мы и двадцати шагов, как лес настолько сгустился, что мы не могли идти дальше. Выбора не было – пришлось возвращаться. Лошадь мы нашли гложущей кору с дерева, к которому её и привязали. Мы отошли от неё как можно дальше и, отыскав куст достаточно густой, чтобы в нём спрятаться, приготовились защищаться. Между тем Пикар спросил меня, цела ли наша бутылка, не потеряна ли? К счастью, с ней ничего плохого не случилось, и мы решили выпить по чашечке. Пока я откупоривал бутылку, он занялся осмотром и чисткой наших ружей.

Прождав минут пять-шесть, мы увидали голову колонны, возглавляемую десятью или двенадцатью татарами или калмыками, вооружёнными, кто пикой, кто луком и стрелами, а по обеим сторонам дороги шли крестьяне, вооружённые чем попало. Посредине колонны еле плелись более двухсот солдат и офицеров нашей армии, жалких и едва живых. Многие были ранены: у кого рука на перевязи, те, у кого отморожены ноги, шли, опираясь на толстые палки. Несколько человек упало и, несмотря на удары пиками, лежали не двигаясь. Я не могу описать ту боль, которую мы испытали, глядя на такое жестокое обращение с нашими товарищами! Пикар молчал, но я боялся, что он выскочит из леса и бросится на эскорт. В эту минуту подъехал офицер и, обратившись к пленным на французском языке, сказал:

– Почему бы вам не идти быстрее?

– Мы не можем, – отвечал солдат, лежавший на снегу, – я согласен лучше умереть, чем тащиться дальше!

Офицер возразил, что надо потерпеть, скоро подъедут повозки и самых тяжёлых больных и раненых повезут в них.

– Вам будет лучше, чем с Наполеоном, потому что он уже в плену со всей своей Гвардией и остатками армии, так как мосты через Березину разрушены.

– Наполеон в плену со всей своей Гвардией! – воскликнул старый солдат. – Да простит вас Господь! Видно, сударь, что вы их не знаете. Они сдадутся только мёртвыми. Они дали клятву! Их нельзя взять в плен!

– А вот и повозки, – сказал офицер.

Мы увидели два армейских фургона и походную кузницу, нагруженную ранеными и больными. Пятерых раненых сбросили, и крестьяне тотчас же поспешили раздеть их догола. Их заменили пятерыми другими, трое из которых сами уже не могли идти. Офицер приказал крестьянам вернуть одежду пленным, наиболее в ней нуждавшимся, и так как они не спешили исполнить его приказ, то он стегнул каждого из них нагайкой. Затем он обратился к нескольким солдатам, благодарившим его:

– Я тоже француз, вот уже двадцать лет, как я в России. Мой отец умер, но мать ещё жива. Я надеюсь, что обстоятельства позволят нам вскоре вернуться во Францию и в свои дома. Я прекрасно понимаю, что не сила оружия сломила вас, а этот невыносимый русский климат.

– А также недостаток продовольствия, – вставил один раненый, – если б не это, мы были бы теперь в Петербурге!

– Очень может быть, – ответил офицер.

Колонна медленно двинулась в путь.

Когда они скрылись, мы вернулись к своей лошади: она сунула голову в снег и пыталась найти траву. Потом мы случайно нашли брошенный костёр. Мы разожгли его и согрели свои руки и ноги. Ежеминутно мы по очереди ходили смотреть, не видать ли чего, но вдруг мы услыхали стоны, и к нам подошёл почти полностью раздетый человек. На нем была полуобгоревшая шинель, на голове рваная фуражка. Ноги его были обёрнуты в тряпки и обвязаны верёвками поверх рваных серых штанов. Нос отморожен, уши покрыты струпьями. На правой руке у него оставался только большой палец, все остальные отвалились. Это был один из пятерых несчастных, брошенных русскими. Он что-то бормотал, но мы не смогли его понять. Увидав наш костёр, он жадно кинулся к нему, точно хотел проглотить его. Не говоря ни слова, он опустился на колени перед огнём. С трудом мы заставили его проглотить немного можжевеловки, но половина пролилась – его зубы так стучали, что он не мог пить. Внезапно стоны прекратились, зубы перестали стучать, казалось, он в глубоком обмороке.

Пикар попытался приподнять его, но это уже был труп. Вся сцена длилась не больше десяти минут.

Всё виденное и слышанное страшно потрясло моего старого товарища. Он взял ружье и молча направился к дороге, как будто ничего не случилось. Я поспешил за ним, взяв лошадь под уздцы и, догнав его, велел сесть на лошадь. Он послушался, я тоже уселся, и мы пустились в путь, надеясь выбраться из леса до наступления темноты. Около часа мы ехали, не встречая на пути ничего, кроме трупов. Наконец мы прибыли в такое место, где, казалось, лес закончился. Но это оказалась лишь большая, полукруглой формы поляна. Посредине возвышался дом, довольно большой, окружённый домами поменьше – это был почтовый пункт. К несчастью, мы заметили, привязанных к деревьям лошадей. Какие-то всадники вышли из дома, построились на дороге, а затем ускакали. Их было восемь человек. Одетые в длинные плащи и в высоких касках с конскими хвостами, они походили на тех кирасир, с которыми мы дрались под Красным в ночь 15-го на 16-е ноября. К счастью для нас они направились в сторону, противоположную той, куда мы держали путь.

Мы вернулись в лес, но не смогли пройти и двадцати шагов. Здесь, похоже, никогда не ступала нога человека – так густо росли деревья, так много кустов и рухнувших от ветхости деревьев, занесённых снегом. Пришлось нам выйти и идти по опушке, постоянно рискуя, что нас могут заметить. Наш бедный конь то и дело увязал в снегу по самое брюхо. Уже почти совсем стемнело, а мы не прошли и половины намеченного пути. Мы свернули на дорогу, ведущую в лес, чтобы немного отдохнуть. Спешившись, первым делом мы пропустили по стаканчику водки. Мы уже пятый раз прикладывались к бутылке, и теперь уже было заметно, что количество водки в ней существенно уменьшилось.

Поскольку там, где мы шли, было много поваленных деревьев, мы решили пройти как можно дальше и расположиться возле груды упавших деревьев, которые могли послужить нам защитой. Пикар сбросил свой ранец, а я – котёл, и он сказал мне: «Теперь главное – огонь! Скорее дайте мне какую-нибудь тряпку!»

Моя старая рубашка оказалась именно тем, что надо. Я подал клочок Пикару, он скрутил из него фитиль, открыл полку своего ружья, насыпал туда немного пороху и, приложив фитиль, спустил курок. Фитиль вспыхнул, прогремел громкий выстрел. Эхо подхватило его, и я испугался, что мы обнаружили себя.

После сцены с пленными и рассказов офицера о судьбе Императора и армии, бедный Пикар изменился. Это повлияло на его характер, и временами он жаловался на сильную головную боль, говоря, что это вовсе не последствия пистолетной раны, а что-то другое, чего он не может объяснить. Вот и теперь он позабыл, что ружье было заряжено. После выстрела он молчал некоторое время, потом громко обругал себя «салагой» и «старым дураком». Где-то залаяли собаки, и Пикар заметил, что совершенно не удивится, если сейчас на нас начнут охоту. Я попытался успокоить его, заметив, что в такой поздний час нам нечего бояться.