Чтение онлайн

В литературе XV в. человек определялся как существо социальное в его нравственных отношениях с другими людьми и подлежащее нравственной оценке с точки зрения его способности и склонности к выбору между добром и злом. Доминирующей к концу средневековья стала точка зрения, в соответствии с которой человек обладает свободой воли и свободой выбора и разум – главное достояние человека, отличающее его от животных, – призван направлять его к добру. «Разум наставляет нас в том, что мы должны делать и чего избегать, о чем должны молчать или говорить, и, таким образом, он является щитом и заступником, предохраняющим нас от ежедневных поползновений дьвола и плоти», – говорит Г. де Ланнуа, выражая широко распространенное представление о разуме как источнике добродетели [654] . Оно прямо согласовывалось с понятиями о содержании и смысле человеческой жизни. В ее содержании особо выделялись труд и познание. Труд получал при этом двоякую, но отнюдь не противоречивую оценку: с одной стороны, он рассматривался как кара и наказание роду человеческому за грехопадение прародителей, а с другой – как необходимое средство искупления грехов и обретения надежды на посмертное спасение. Ту же самую цель преследовало с господствующей точки зрения и познание, в том числе и историческое. И высшая ступень знания, дававшая «мудрость», означала не что иное, как высокую степень нравственного совершенства человека: «Мудрость – это добродетель и как бы возница прочих добродетелей» [655] .

Естественно, что в то же время существовало и представление о сугубо практическом знании и о мудрости как большой искусности в мирских делах, но в данной идеологической системе подобные знания и мудрость оценивались гораздо ниже, если не вовсе негативно, нежели знание и мудрость, несущие нравственное совершенство. Как говорит Т. Базен, «знание, не ведущее к справедливости, должно скорее называться хитроумием, чем знанием». [656]

Ведь в конечном итоге смысл человеческой жизни видели в спасении души, и перед этой высшей целью все остальные, земные цели обесценивались; поэтому «мудрый человек в этом преходящем мире должен заботиться о вечной душе, которой предстоит отвечать за деяния тела…» [657] . Нравственность, таким образом, в отличие от других достоинств, приобретала абсолютную ценность и была главным, если не единственным, критерием при оценке людей и их поступков, причем не только в перспективе смерти и божественного воздаяния. В земной жизни с ее практическими задачами она зачастую также ценилась выше способностей, обеспечивающих успех в мирских делах, ибо широко распространено было убеждение, что именно в награду за добродетели господь дарует победы и удачи в этой жизни. А если он и позволяет порочному человеку возвыситься, а добродетельному претерпеть унижение, то лишь затем, чтобы первого в назидание прочим низвергнуть потом с этой высоты, а второго возвысить или, к вящей его славе, вознаградить в будущей жизни.

Именно эта этическая концепция человеческого существования, преобладавшая во франко-бургундской литературе XV в., была отправной логической точкой развития социально-политических воззрений.

Организация общества чаще всего представлялась по старой трехчленной схеме, согласно которой оно делится на три сословия – духовенство, дворянство и народ. Третье сословие (термин появился на Генеральных штатах 1484 г.) иногда подразделялось на горожан, купцов и крестьян. Общество обычно изображалось в виде политического тела, и функции сословий уподоблялись функциям членов тела. Главная роль отводилась королю, дворянству и духовенству, которые, подобно верхним членам тела, управляют всем организмом, а народ, подобно ногам, поддерживает и носит тело. Труд крестьян и горожан считался, конечно, полезным и нужным для общества, но низменным, а сами они, «находящиеся в рабском состоянии», неспособными к осуществлению «высшего предназначения» человека в обществе [658] .

Социальное устройство рассматривалось как часть мирового божественного порядка, и всякое сословие, человеческая группа (или мирская должность) понимались как элементы единого и нерушимого социального порядка. Категория порядка, одна из основополагающих социальных категорий, выражала не просто организационный принцип, но и его неизменность. Порядок, как считалось, достигается прежде всего тем, что каждый член общества выполняет предписанные ему обязанности и не пытается изменить их: «Пусть у каждого будет собственное назначение, чтобы тело (т. е. государство. – Ю. М.) было в хорошем состоянии, в спокойствии и благополучии. Потрясение этого порядка разрушило и погубило многие государства» [659] . Другим непременным условием порядка, социальной стабильности были союз, согласие и мир между различными сословиями и членами одного и того же сословия, ибо «мир и союз – самые необходимые вещи для королей и государств» [660] . При этом особо важное значение придавалось единению знати, междоусобицы которой Чаще всего нарушали мир и порядок. «Нет большего счастья для королевства, – пишет бургундский писатель Ж. Шатлен, – чем союз и согласие вельмож» [661] .

Порядку, союзу, согласию и миру в социальной мысли той эпохи противостояли перемены, разногласия, раздоры и войны. Коль скоро социальный строй мыслился частью мирового божественного порядка и потому совершенным, то всякие перемены представлялись злом, ибо совершенное может меняться лишь в худшую сторону. Один из ораторов на Генеральных штатах 1484 г., обращаясь к королю, говорил: «Ради Вашего блага и блага королевства мы боимся… в первую очередь перемен», и свой страх он обосновывал тем, что «мирские дела меняются от одной крайности к другой и очень часто от хорошего состояния доходят до крайне плохого» [662] . Наибольшую опасность перемен видели в социальных пертурбациях, когда вместо выполнения своих обязанностей «одни занимают должности других», что равносильно тому, что «ноги, носящие голову, руки и туловище, перемещаются наверх, а голова вниз, отчего тело и все его члены теряют упорядоченность и естественное взаиморасположение». [663]

Социальная мысль, таким образом, была ориентирована на стабильность сущего и основную задачу, стоящую перед обществом, A. Bernier. P., 1833, p. 58. видела в обеспечении его устойчивости и неизменности путем предотвращения перемен, раздоров и войн. Путь к этой цели проходил через нравственное совершенствование всех членов общества, и именно в этом пункте социальная концепция тесно смыкалась с этической концепцией человеческой жизни. Все перемены и потрясения в обществе в конечном итоге объяснялись людскими пороками. Именно алчность, гордыня и зависть побуждают людей посягать на положение и собственность других. «Известно, что всякий человек, нападающий на другого, побуждается к тому гордыней, высокомерием, алчностью или завистью» [664] . Но если люди станут высоконравственными и «каждый без споров будет довольствоваться тем, что имеет» [665] , тогда наступит мир и порядок, – словом, общество будет справедливым.

Справедливость в общественной мысли этого периода представлялась главным устоем общественного устройства. При этом под справедливостью подразумевали в первую очередь добродетель как внутреннее качество людей. Ее первоисточником считался бог, а проявлялась она через человеческую совесть. «Всякий человек, чувствующий, понимающий и знающий нашу святую христианскую веру, должен знать, что справедливость исходит из милосердия божьего… и должен вести себя в соответствии с правом и справедливостью, поступая с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с ним самим» [666] . Под справедливостью одновременно подразумевалось и соблюдение правовых норм, существующих в государстве, так что быть справедливым человеком значило быть и праведным, и законопослушным. И общество, состоящее из справедливых людей, – «царство справедливости и законности» – было тем идеалом, который культивировался на протяжении почти всего средневековья. [667]

Соблюдение справедливости вменялось в обязанность всем членам общества; на рыцарство же возлагалась функция ее поддержания, и существовало даже представление, что рыцарство было и учреждено именно с этой целью после первого акта несправедливости на земле – убийства Авеля его братом Каином. Рыцари должны были защищать справедливость, в ее религиозном истолковании, с оружием в руках, и в связи с этим в литературе XV в., как и во всей предшествующей средневековой литературе, одним из горячо обсуждавшихся был вопрос о справедливых и несправедливых войнах.

По традиции, восходящей к учению Аврелия Августина, допустимыми признавались только справедливые, или священные, войны, которые ведутся в защиту веры и справедливости. Зло, приносимое войной, оправдывалось только ее справедливостью: «Необходимо, чтобы предмет тяжбы был очень справедлив, основан на праве и угоден богу, дабы можно было удовлетворительно ответить за столь великие жестокости, чинимые во время войны» [668] .

Итак, социальная доктрина, выражавшая интересы господствующего класса феодалов, апеллировала к нравственному долгу человека и требовала от него быть справедливым и ради достижения главной цели жизни – спасения души, и ради установления общественного порядка и сохранения его в неизменности.

Идея справедливости в то же время выражала и смысл существования государства, как он представлялся большинству политических мыслителей XV в. Во Франции того времени государство мыслилось не иначе как в форме монархии, поэтому политическая власть идентифицировалась с королевской. Главной функцией королевской власти, как и рыцарства, считалось поддержание справедливости в обществе. Король был наиболее могущественным гарантом правопорядка, и именно в его справедливости видели смысл существования государства. «Посредством справедливости правят короли, – писал Ж. Шатлен, – и без их справедливости государства… превратились бы в разбойничьи притоны» [669] . Справедливость короля начиналась с его добродетели; только будучи сам справедливым (праведным), он мог, как считалось, проводить справедливую политику, т. е., говоря словами Г. де Ланнуа, «охранять добрых и мирных людей от угнетения, злокозненности и насилия со стороны сильных и лживых… беспощадно наказывать злодеев в соответствии с законами и обычаями страны» [670] . В своей политике государь должен сообразоваться с законами страны, не менять их и не устанавливать новых по своему произволу, не притязать на собственность подданных и защищать ее от посягательств других [671] .

Понятиями противоположными справедливости и справедливому государю были тирания и тиран. Тирания выводилась из безнравственности монарха, следствием чего было притеснение подданных, посягательство на их собственность, войны и прочие беды. При этическом складе политического мышления проблемы государственного управления обычно сводились к проблемам нравственным, и объяснение тех или иных политических событий искали в душевных свойствах государя или его приближенных. Ж. Шатлен, например, так объясняет междоусобные войны при Карле VII: «Поскольку по натуре он был очень непостоянным, около него часто происходили различные перемены. Среди придворных образовывались враждующие группы и партии, стремившиеся вытеснить друг друга, чтобы захватить власть» [672] . Этико-политическая мысль многих авторов не шла дальше перечисления тех христианских добродетелей и рыцарских доблестей, коими должен обладать государь на благо своего государства. В их сознании было два эталона – справедливого государя и тирана, и, давая характеристику государственным деятелям, они подгоняли их под один из них. Признавая кого-либо справедливым, они наделяли его всеми возможными достоинствами, а причислив к тиранам, делали из него вместилище всех пороков. Подобное упрощение и идеализация человеческих типов, отрицавшие сложность человеческого характера, были одним из сознательных принципов мышления благодаря убеждению в том, что в человеке, как пишет Т. Базен, «добродетели соединены и связаны так, что если есть хотя бы одна, то обязательно присутствуют и все прочие, а если нет хотя бы одной, то непременно отсутствуют и другие» [673] . Убеждение это подкреплялось и словами из соборного послания апостола Иакова (II, 10): «Кто соблюдет весь закон и согрешит р одном чем-нибудь, тот становится виновным во всем».