Чтение онлайн

Прошло немало лет. Жизнь Валентинаса Плискуса более или менее наладилась, если можно так выразиться. Трудился он в Министерстве финансов. Не беда, что самым ничтожным из служащих, не беда, что Мика с волосами цвета соломы называет его Пискусом. У Валентинаса Плискуса есть жена, трехкомнатная кооперативная квартира, двое деток, «жопарожец», казенная служба и тщательно скрываемая некрасивая любовница. Глухонемая, разводит цветы. Чем-то смахивает на Рыжую. Ну и что! Женка сердитая, вечно не в духе, Плискуса называет не иначе как «нищим», сама ходит в драных чулках и даже детям не покупает мяса. А уж дети-то! Жадненькие, неприветливые и уже хитрят. Плискус делает вид, будто ничего не видит и не слышит. До пенсии ему еще четырнадцать лет. Многовато!

Надо же, Турок объявился! Валентинас Плискус широким шагом сходит вниз. Предстоящая встреча, разумеется, его ничуть не радует. Он знает одно - скрываться бесполезно.

Турок, он самый! Здоровкается, рот до ушей, сияют металлические фиксы. В шевелюре серебрятся одинокие седые волоски, но в целом по-прежнему вороново крыло. Интересно, у настоящих турков тоже так?

Они ныряют в «жопарожец», по пути болтают о пустяках, натянуто смеются, но Плискус чует, что добром все не кончится. Нет, бояться ему нечего, но Плискус ставит машину в металлический гаражик и просит соседа подбросить их до какого-нибудь кафе. За деньги, само собой, за деньги.

— Никаких кафе!
– скалится омерзительный Турок. Определенно задумал какую-то пакость.
– Я сам тебя отвезу.

Что ж, подумал Плискус, не все ли равно. Ведь не отвяжется. Лучше сразу согласиться на все, перетерпеть один вечер. Но только один! Один и точка. А они все едут да едут, уже и хибарки пригорода стали пореже, где-то неподалеку слышен рев самолетов - не то взлетают, не то идут на посадку. Не то просто гудят в вышине.

– Видать, тут их гнезда близко, - похохатывает Турок. У него все еще держится дзукский акцент. Похоже, уже успел приложиться. Самолетный рев остается позади, кругом одинокие, вросшие в землю избушки. Сосед отказывается ехать по раскисшей дороге.

Около получаса они бредут по вязкой грязи. Наконец вваливаются в покосившуюся избенку. Садятся. Турок с размаху ставит на стол бутылку и отчего-то лукаво подмигивает. Опрокидывают по стопке, по другой, и вот - из-за пестрой ситцевой занавески, отделяющей кухню от горницы, появляется непричесанная, в одной рубахе женщина. Она подходит к столу, неловко запрокидывает стакан и выпивает. Потом устремляет водянистые глаза в упор на Плискуса, тот таращится: кто такая? Что за ведьма кудлатая? Ну-ка, ну-ка... Это же Рыжая! Она самая - вот он, шрам на щеке. Плискус вспыхивает от радости, но тотчас же заливается краской смущения. Не верит своим глазам. Уже осоловевший, ощупывает ее замызганное платье, а потом и вздыбленную грудь. Рыжая, она самая! Его первая женщина, первая живая любовь. Оба стоят и улыбаются. Даже Турок расчувствовался от собственной доброты. Не кто иной, как он, устроил эту встречу. Без всякого умысла и коварства улыбается Турок, неужели и он стареет? Ишь ты, чего доброго, слезу пустит. Но он только наливает себе, выпивает и потом закуривает. Смиренно чокается с Рыжей и Плискусом.

– Ишь, парочка - графин да чарочка!
– радостно гогочет Турок, подталкивая их к пестро-ситцевому пологу.
– Как пить дать!

Турок еще что-то выкрикивает, но Плискус, дрожа от вожделения, уже комкает одежду. Рыжая сама снимает свой универсальный наряд - рубаху-пальто. Ого, какая! Разбухшая, рыхлая, вот синяк, кровоподтек под грудью, по-прежнему конопатая, но конопатины расползлись, каждая с березовый лист, — все это не беда. Ишь, как наяривают на железной койке, застланной какой-то байкой. Они так блаженствуют, что Турка завидки берут.

– Хватит вам, бесстыдники!
– кричит он, но они спаялись, как лягушки по весне, ничего, кроме собственного курканья, не слышат.

Закусив металлическими зубами сигарету, со стаканом в руке Турок отводит полог и какое-то время одобрительно кивает головой, отбивая такт каблуком сапога. О нет, он им вовсе не мешает. Плискус с Рыжей колышутся, изгибаются, вскидываются и опадают, бормочут гадкие слова - те еще больше распаляют увядающие обожаемые тела. Верно: Турок успел шепнуть - Рыжая тоже недавно «откинулась» из женской тюрьмы. Такие и там умеют сохраниться.

Турку надоело смотреть на этот затяжной любовный танец.

– Ну вас, кончайте!
– орет он.
– Я тоже человек.

Турок делает шаг вперед, расстегивает брюки.

Он здесь хозяин или не он? Шлепает Плискуса по спине, но тут же получает такой ответный удар, что от удивления валится на загаженный пол. Откуда столько сил?
– сам себе дивится и Плискус, откуда что берется? В руке у Турка щелкает, выскакивает белое лезвие — скользкое и голодное. Турок запускает его в дверной косяк. Потом разражается хохотом:

– Ой, Валюха!
– он хватается за живот, потом заключает Плискуса в свои криминальные объятия.
– Люблю я тебя. Ох, и люблю! И тебя, Цецилия, люблю! — Через столько лет Плискус узнает, что у Рыжей есть имя - Цецилия!
– А помнишь, Валек, как я тебя...

Плискус снова замахивается. Цецилия ловит его руку, прижимает к своему мягкому животу и произносит:

– Ну, ладно, ребята, ладно! Айда выпьем, а?

Турок открывает новую бутылку «Агдама», и все трое вдохновенно выпивают. Трое уже немолодых, потрепанных и многое вкусивших в этой юдоли собутыльников. Совсем низко проносится военный самолет. Они еще не стары, но лучшие их годы уже тю-тю. Трое давних, закадычных друзей. Трое грустных любовников, трое отверженных.

1991

Герберт фон Штейн, литограф

Штрихи к портрету

Вот он неторопливо спускается вниз по Латако — улочке-горке. Сейчас свернет на Русскую и вынырнет возле Пречистенской церкви. Так и есть, вынырнул - видите? Он, Герберт фон Штейн, сорока шести лет от роду, литограф-любитель. Благородная частица «фон» в его безукоризненных документах, увы, отсутствует. Однако все, и в первую очередь сам Герберт, так свыклись с этим «фон», что даже почтальонша, принося гонорар из Одессы или Венеции, никак не реагирует, когда, заполняя бланк извещения, литограф машинально ставит «фон Штейн». Он не еврей, как некоторым кажется, но и не немец, как думает Луиза, пригожая француженка, исследующая нравы и архитектуру Заречья. Штейн и всё. К тому же литограф.

Он не выскочка и не чванлив, но вся жизнь Герберта фон Штейна — нескончаемое приключение. Луиза лучше знает, можете спросить. Уйма счастливых случайностей, приятных недоразумений, ошеломляющих совпадений и так далее. Бывают и случаи чистого фатализма.

Вот он в глубокой задумчивости возвращается с ночного конгресса литографов GmbH. Порывистый ветер усиливается, слышен натужный треск. Минуты через три вскроется река, но человеку искусства это нипочем. На упомянутой улочке Латако литограф размялся, сейчас он молнией проскакивает железный мостик, а оглянувшись на противоположном берегу, замирает изумленно — нет мостика! Вилейка унесла.

Ерунда, говорит литограф своим многочисленным ученикам. Он рассказывает о встречах с духами, лжекентаврами, с утонченными сиамскими близнецами, вечно пьяными демонами - наука тут, уверяет Герберт, покамест бессильна. Он сообщает о неопознанных руинах на семнадцатом километре по Лидскому шоссе. Это искусство, поясняет он, когда-нибудь съездим туда! Его слушатели - большей частью молоденькие беглянки из родительских домов, во что бы то ни стало желающие сделаться литографами. Худенькие подростки, воспитанные и плоскогрудые. Они внимательно слушают, что рассказывает Маэстро. Некоторые даже конспектируют. Герберт фон пользуется ими как литографским камнем. Это помогает сосредоточиться. Зато каждая дебютантка получает ежедневно по литровой бутыли пастеризованного овечьего молока, а продвинутые - по три бутылки пива. Условия вредные, поскольку мало кто из них знает, как выглядит настоящий литографский камень и что с ним делают в действительности. Большинство об этом камне и не задумывается, хотя учитель то и дело обещает сводить в лесок и показать. Сам литограф пьет исключительно кипяток с морской солью и чистую водку, изредка добавляя в нее несколько капель мятных или анисовых капель. Это производит впечатление.