Чтение онлайн

Крупные женщины, ощерив желтые пасти с изъеденными гнилью зубами, возились неподалеку, раскладывая лук, чеснок, перец, лавровый лист, а дряблые груди натирали зеленым соком сосновой хвои. Они хотели благоухать для себя самих и не хотели, чтобы другие ощущали их запах. У каждой под рукой имелся длинный острый нож, и они мрачно поглядывали в сторону полуголых мужчин, пристально глядевших в открытый, безбрежный морской простор, - он был безжизнен.

Возможно, не столько от жажды, сколько от скуки, ярости и просто от распущенности они уже выбили втулки из нескольких бочонков с вином. Расположившись неправильным полукругом, пустили по косматым рукам деревянный ковш вместимостью около полуведра и молча пили. Отхлебнув положенное, издавали рычание и грязными пальцами, искривленными артритом и прочими гадкими болезнями, вытирали губы и снова ждали, когда ковш обойдет полукруг.

Которую неделю людоеды оставались почти совсем без пищи. Правда, на пути следования они напали на пастухов в ночном, но люди и лошади были такими тщедушными, что и на один зуб не хватило. У женщин громко урчало в животе, глаза горели лихорадочным блеском, особенно у беременных. Еще бы - им обещали сытный пир, много свежей человечины с моря, отличного импортного мяса. Женщины и угнали два автобуса, заманив в кусты водителей — двоих молоденьких олухов. Их они изнасиловали, потом растерзали на куски. Они съели также молоденькую людоедочку Ули Ю - та, закусив кисть руки несчастного, чуть было не улизнула в чащобу. И вот сейчас заботу о добыче взяли на себя мужчины. Однако они чрезмерно налегали на вино, и, видя как оно иссякает, а мужчины хмелеют, женщины сердито рычали и косились в их сторону. Их широкие лица слегка прояснились, когда на горизонте показалось несколько яхт - СР и «Голландец». Лица вновь помрачнели, когда, почти приблизившись, паруса стали удаляться и вскоре вовсе исчезли из поля зрения (в лоциях той поры иногда помечали: «Осторожно! Людоеды!»).

А мужчины открыли новый бочонок. Ковш заплутал - кто-то хлебнул два раза подряд. Завязалась бесшумная кровавая перепалка, но людоеды быстро помирились - надо было беречь силы для вечера.

Катер береговой охраны пронесся на бешеной скорости мимо лагеря, выпустил очередь из скорострельного орудия, чем вызвал у всех взрыв ярости. Мужчины швыряли в море головни, дымящиеся бревна, но ни одно не попало в катер. Несколько раздосадованных людоедов для вида прошлись по берегу - не попадется ли какой-нибудь чудак-турист или осоловевшая влюбленная парочка. Ничего не обнаружив, еще более раздраженные, они вернулись к винному хороводу. К мужчинам присоединилось несколько женщин. Они почесывали косматые груди и непристойно пересмеивались. Время от времени кто-либо из мужчин вскакивал на ноги, тут же валил наземь первую попавшуюся самку и на виду у всех удовлетворял свою дикую похоть. Потом отряхивал песок и, гнусно ухмыляясь, усаживался ждать ковша. Самки же, терзаемые на песке, стонали от удовольствия, но некоторые едва сдерживались, чтобы не всадить нож в бок насильнику. Останавливали мудрые слова Старой: дождемся вечера! Женщины хотели вина, но еще больше - свежего мяса.

Наконец на горизонте показалось долгожданное судно с тремя дымящими трубами. Можно было надеяться, что, заметив дым костра, моряки хотя бы из любопытства спустят на воду шлюпку с матросами. Но пароход дал лишь пушечный залп и скрылся за горизонтом.

Смеркалось, потянуло ветерком и не было почти никакой надежды. Кончалась четвертая бочка вина, оставалось еще шесть. Захмелевшие мужчины валялись на шкурах, лениво поглаживая грязные женские ляжки, и постепенно погружались в сон. Очнувшись, вновь ползли к догорающему костру, где плескалось темное, черное вино.

В полночь, когда оставалось всего две бочки самого крепкого напитка, Старая пронзительно засвистела в костяной свисток. Женщины, истошно завывая, выставили ножи и кинулись на своих пьяных мужчин - мужей, любовников, отцов и братьев. Хлынула кровь - изо ртов, из перерезанных глоток. Мужчины были не в состоянии сопротивляться -они не успевали даже испугаться. Разбойницы прямо из ран пили горячую кровь. Затем отсекали головы - их складывали в сторонке.

Очень скоро в живых не осталось ни одного мужчины. Лишь растяпа Ба Милл, единственный умевший читать, с книгой в руке помчался бегом в дюны. Женщины пытались было за ним погнаться, но поняли, что незачем - мяса набралось вдоволь. Вновь до самого неба взметнулся костер. В отсветах пламени женщины рубили парное мясо, пекли жаркое и, мешая с кровью убитых, жадно пили вино. Они были настолько голодны, что обглодали кости. Насыщаясь, какая-то из них родила людоедика. Старая собиралась пожрать и его, но мать не дала. Это было единственное оставшееся в живых существо с краником.

Следующим утром женщины долго спали. Проснувшись, насадили головы мужчин на колья. Некоторые сели в фырчащий «Икарус» и покатили в Тильзит за вином. Остальные сбились в кружок и трое суток оплакивали умерших. Славили их доблесть, их тела и части тела каждую в отдельности. Плакали слезами, в полном смысле кровавыми. Рыдали не переставая, лишь изредка умолкая, чтобы перекусить и хлебнуть подоспевшего вина.

Оплакав убитых, они расселись по автобусам и уснули крепким сном. Всем снился только удавшийся пир. Иногда во сне какая-нибудь тревожно вскрикивала, а рука невольно тянулась к ножу. Однако нащупывала разве что недообглоданную берцовую кость вчерашнего возлюбленного. Вдоль берега на пути в Кранц прошла колонна грузовиков в сопровождении нескольких бронемашин, но не остановилась. Женщины всё спали да спали. Орал один лишь голодный новорожденный младенец. Он до крови истерзал материнские соски, но мамаша даже не проснулась.

На следующий день на взморье поднялась мощная песчаная буря - первая такая в XX веке и вообще первая в здешних местах. Позднее было установлено, что это были отголоски гибельного циклона «Диана». Оба автобуса были в мгновение ока погребены под слоем песка. Все женщины и новорожденный задохнулись.

Это событие подробно описано в «Энциклопедии нравов» (Каунас, 1944). Есть загадочные детали: автобусы, венгерские «Икарусы», не могли быть произведены до 1960 года. Их еще помнят старые каунасцы - они следовали по маршруту: вокзал -базар. Однако энциклопедия с точностью указывает координаты трагедии, а также политико-экономическую ситуацию описываемой поры. Единственная чудом спасшаяся участница этого пиршества в настоящее время живет на хуторе близ Пренай. Ей сто пять лет, но память ясная. Она записала на пленку несколько людоедских народных песен. Живет одна с кучей кошек и летучих мышей. Было бы некорректно раскрыть имя этой старушки, а также указать точное место жительства.

1992

Биография

Несколько грустных штрихов

Осенью 1954 года в нашем городке на базаре хромой рыжеволосый человек продавал говорящую ворону. Свои наивно-лукавые мысли немолодая птица излагала весьма складно. Уже тогда я смекнул, что как в фонетическом, так и в лексическом отношении это была безукоризненная речь. Человек просил за ворону сто рублей. Столько у моей мамы не было. Зато своими чисто вымытыми ушами я слышал, как ворона выкрикивала:

– Еще р-р-р-раз! Еще р-р-р-р-разик! Кр-р-ра-савец! Хор-р-роший пар-р-р-рень! Иди сюда!

Мудрые слова вещей птицы слышали несколько непричастных к моей биографии людей. Безмерно жаль, что все они при невыясненных обстоятельствах покинули эту юдоль скорби. Ни одного не осталось в живых.

Стоит мне сегодня заикнуться об этой премудрой вороне, как люди начинают либо смеяться, либо крутить у виска пальцем. Однажды я не вытерпел и взял да рассказал о вороне одной девочке, которой полностью доверял, - наша дружба длилась уже целых двенадцать дней. Поначалу, заметив, что я не шучу, она испугалась. Потом расплакалась, перекрестила меня, поцеловала в щечку, прыгнула в «третий» троллейбус и уехала навсегда...

В четырнадцать лет я разговаривал по-венгерски так же бегло, как мой учитель. Он проживал по ту сторону забора и выращивал замечательные помидоры. Что ж, сегодня я понимаю, что ни черта я не знал венгерского, как не знаю и сейчас. Но скажите, пожалуйста, как это получалось, что в те годы я без труда со всеми сговаривался по-венгерски? Не только с учителем, который вел немецкий и рисование, но и с курами, гусями, свиньями и коровой? Почему? Ответа не нахожу по сей день.

Однажды перед рыжей, обитой дерматином дверью, на которой красовалась надпись «Посторонним вход воспрещен», я минут двенадцать беседовал с удивительно скромной девушкой - она не проронила ни словечка. Двадцать два года минуло, а я по-прежнему люблю эту девушку и всё-превсё помню! Да, никто этому факту не верит, иногда и меня берет сомнение, однако же!

Но есть и кое-что еще. Курсе этак на третьем, в Старом Вильнюсе, недалеко от той церквушки, где вроде бы крестили Ганнибала, совершенно неожиданно для себя повстречал я Генриха Бёлля. Он меня узнал, дружески пожал руку и спросил: где здесь туалет? Я смущенно проводил его до терминала у Клуба связи. Хорошо помню, как писатель был одет: он был в берете, сером пиджаке, черном пуловере, в светло-коричневых брюках, а на ногах у него были такие же зеленые туфли, как у меня. Над этим совпадением мы с Бёллем посмеялись. Еще поговорили о сосисках с горчицей - правда ведь, что от них жжет в горле? Правда, о своих типажах Бёлль не слишком распространялся - редко с кем встречается. Меня особенно интересовал некий Глум, пленный татарин, всю жизнь рисовавший карту мира на стене своей комнаты. Перед церковкой в те времена стоял пивной киоск. Желтый такой. Наскреб мелочи и угостил будущего нобелиата нашим пивом. Немного погодя Генрих, явно смущенный, поведал: то, что мы пили, трудно назвать пивом... Но тотчас же добавил, что после Второй мировой войны и у них пиво было не лучше. Хотел загладить неловкость, факт. Когда я, в сильном волнении, рассказывал об этой встрече нашей преподавательнице лексики, солидной матроне датского происхождения, она расхохоталась до слез, потом поперхнулась собственным смехом, умолкла и изящным жестом показала, чтобы я похлопал ее по спине. Тогда она обрела дыхание и продолжала рассказывать про плюсквамперфектум - сомнительное, призрачное время. Генриха Бёлля я больше никогда не встречал, хотя и высматривал, день-деньской отирался возле ларька и так пристрастился к пиву, что чуть не погубил печень...