Чтение онлайн

Сан Саныч притянул её к себе свободной рукой, зажмурился от нахлынувших чувств, вдохнул глубоко запах её волос, постоял так совсем немного, поцеловал её в висок, потом, резко отпустив, не сказав больше ни слова, сел за руль и, махнув на прощанье рукой, поехал вперёд, глядя в зеркало заднего вида, как удаляется и становится всё меньше и меньше её стройная фигурка.

Как-то так. А пинеточки теперь всегда с ним.

Так и провспоминал Саныч, тихо улыбаясь на подколки штурмана, допытывавшегося, кто та прекрасная девушка, что смогла настолько сильно запасть в душу его командира, и выполняя все привычные действия и манипуляции.

– 205-й к запуску готов. Доклад группы о готовности, – доложил Вольский и затребовал доклада своих лётчиков.

– 206-й к запуску готов.

– 207-й к запуску готов, – отрапортовали лётчики.

– Карат, 205-й запрашивает запуск группы, – обратился он к руководителю полётами.

– 205-й запуск разрешил, – ответил РП.

– 206-й запуск разрешил.

– 207-й запуск разрешил.

– Я тебя таким романтически-улыбчивым ни разу ещё не видел, – всё не унимался штурман по кличке Медведь, пока они выезжали с рулёжки на полосу и занимали исполнительный старт, ожидая команды на взлёт, и качал головой, проникнувшись уважением: – Точно какая-то исключительная барышня тебе попалась, Кречет, не иначе.

– 205-й, – пришёл приказ от руководителя полётами, – групповой по одному, по отрыву взлёт разрешил.

И, испытывая привычное, но никогда не теряющее остроты и кайфа ощущение разгона, момента отрыва от полосы и влёта вверх, Вольский перешёл в режим работы, убрав до поры воспоминания о Дарье и чувства, которые они вызывали и побуждали в нём, в особый отдел памяти, полностью переключаясь.

– 206-й слева на месте, – отрапортовал лётчик второго борта, заняв предписанную позицию.

– 207-й справа на месте, – отрапортовал второй пилот.

Глянув по сторонам и убедившись в чётком строе, Вольский отдал следующую команду:

– 206-й, 207-й разворот группой вправо, крен 45. И – ра-а-аз!

Всё, легли на курс, пошла работа.

Ну вот. Всё. Отпуск закончился, причём совсем-совсем закончился – вещи упакованы и погружены в машину, через полчаса выезд из дома, и начнётся долгий путь в Москву.

Дарья сидела в плетёном кресле у небольшого круглого столика на так полюбившемся ей открытом балконе третьего, мансардного этажа в «Большой усадьбе». Смотрела на море вдали, виднеющиеся крыши и горы, поднимающиеся вверх, обманчиво казавшиеся совсем близкими, мысленно прощалась с этим домом, с этим городом, так неласково и жёстко встретившим её и так много давшим после того, как принял, и вспоминала…

Её бабушка Вера, оставшаяся в Москве, преданная любительница русской классической литературы, заимела привычку цитировать всякие умствования и изречения из этих самых классиков. И сейчас, очень в тему ложась на размышления и воспоминания Дарьи, вдруг всплыла в её памяти одна из цитат Достоевского, которую бабушка любит повторять: «Подумаешь – горе; присмотришься – воля Господня».

Вот уж точно! Как она поражалась тем «нескладухам» и реальным жёстким проблемам и ситуациям, буквально обрушившимся на неё, стоило только приехать в этот город. И ведь всерьёз думала и прикидывала, что надо, наверное, менять место отдыха и уезжать отсюда.

И какое после всех неурядиц и переживаний на неё… как бы сказать? Снизошло, что ли? Ну, может, и не до такой степени величия и пафоса, но какое же потрясающее состояние душевного тепла, наполненности, светлой радости и телесного офигенного кайфа подарила ей Судьба, сведя с Александром Вольским!

Дашке никогда в жизни не было так хорошо, так спокойно и так искристо-радостно, а моментами и даже счастливо!

А ещё Дарью поразило, как Павлуша привязался к Вольскому, мальчик буквально не отходил от него и всё время что-то рассказывал, делился своими мыслями и вопросами, рождавшимися в его познании мира. И сложившиеся между Сан Санычем и Павликом отношения удивляли, радовали и… сильно печалили Дашу. Да потому что понятно же и предсказуемо, что закончатся их отпуска, они разъедутся по своим местам «дислокации», как говорит Егорыч, а мальчик будет скучать и болезненно переживать расставание.

Как и случилось, когда Вольский уехал.

– Так и знал, что найду тебя здесь, – раздался за спиной Дарьи голос Волкова. – Знал, что поднимешься сюда попрощаться.

Егорыч прошёл на балкон, сел рядом с Дарьей во второе свободное кресло. Помолчали, глядя на потрясающую красотой панораму.

– Красиво здесь у вас, – произнесла Дарья, чувствуя, как перехватывает от нахлынувших чувств горло и подкатывают к глазам слёзы. – Мне здесь очень хорошо было. Дышалось легко, свободно и радостно. Лес, природа для меня очень важны, постоянно испытываю потребность в этом слиянии, – призналась она. – А в Москве мне тяжеловато. Хорошо, живём рядом с парком, он меня и спасает хоть немного. Но вот так, как здесь… это мечта.

– Так оставайся да живи, – предложил спокойным, почти благостным тоном Волков, глядя вперёд, поверх крыш на голубеющее вдали море. – Дом вон есть, только и ждёт хозяев.

Она не ответила сразу. Тоже смотрела на море.

– Не соединяемся мы, Дмитрий Егорович, – решилась Дарья на откровенность. – Может, и хотели бы, но не соединяемся. У него служба со сменой адресов, а у меня своя служба – с чётким адресом приписки.

– Знаешь, Даш… – Волков повернул голову и посмотрел на неё. – Херня это всё. Значение имеет только одно: насколько вы друг для друга Судьба, Удача, Любовь и есть ли что-то большое и важное между вами. А всё остальное херня. Вы очень похожи в том, что касается службы. Оба преданны беспредельно своей профессии, оба редкие специалисты. И каждый в своей сфере калиброванный человек с одной лишь, но существенной разницей: Саня служит Отечеству, и его жизнь, как военного, принадлежит Родине и службе, а ты служишь людям, деткам, порой буквально дотла сжигая себя на той своей работе. Видел я пару раз, какой ты возвращалась из больницы, буквально выпотрошенной физически и душевно. Но дело в том, что ты не должна отдавать свою жизнь, своё женское счастье и своё здоровье только лишь работе. И ещё, – продолжил он, – по большей части жизнь свою делает сам человек, Судьба лишь подбрасывает ему варианты и даёт шансы, а вот как форматировать её – решаешь только ты сам. Эта жизнь слишком скоротечна и хрупка, чтобы профукать её и отказать себе в счастье. Ты же не ущемлённый народ и не в черте осёдлости определена на жительство: детки есть везде и везде им нужна помощь и забота таких специалистов, как ты, не только в Москве. Думаю, с трудоустройством у тебя не будет никаких проблем, где бы ты ни оказалась. Мало того, уверен, что «на тебя» будут приезжать люди со всей страны: кого отправят их врачи, а кто и сам поедет.

– Да, – согласилась с ним Дарья, – только в Москве в перинатальном центре я могу помочь гораздо большему количеству деток и принять намного больше детей. И у меня есть пациенты и семья, за которых я отвечаю, – посмотрела она на него грустными, больными от невысказанных слов и чувств фиолетовыми глазами.

– Да, но там есть ещё специалисты твоего уровня, а всем детям не поможешь, хоть всю жизнь свою сольёшь этому служению, – продлённо-тягостно выдохнул он.

От ворот гаража раздался гудок клаксона, призывающий отъезжающих собираться и занимать места в машине.

– Спасибо вам огромное, Дмитрий Егорович, – Дарья шагнула к нему, поднявшись с кресла, и, дождавшись, когда тот встанет со своего, обняла, прижалась головой в его груди и добавила глухо: – Благодарю вас за всё. Нам у вас и с вами было очень хорошо и уютно, по-родному тепло.

– И тебе, девочка, спасибо. – Он погладил своей большой ладонью по её голове. – Пригрелся я тут с вашей семьёй душой, размяк.

Снизу снова нетерпеливо-протяжно загудел сигнал клаксона.

– Ну, всё, – подняв голову и отпуская его, покивала Дарья, придавая бодрости своему голосу: – Пора ехать.

– Что, уезжаешь? – спросил, уже не убеждая и ничего не ожидая, Волков.

– Уезжаем, – решительно мотнув головой, твёрдо произнесла Дарья.

– Ну что ж… – вздохнул Дмитрий Егорович. – Тогда лёгкий путь.

Эпилог

«В

сё-таки осень в этих краях роскошная, – думал Вольский, с особым душевным удовольствием рассматривая открывающиеся по дороге виды и дивные панорамы. – Нет, у нас в Сибири осень тоже хороша: шикарная охота и рыбалкой, и краски там такие в тайге, что зашибись прямо, за душу хватает, аж замираешь. Но здесь осень особенная, именно что роскошная – обалденное буйство красок и такой привкус терпкого, сладкого вина, запах поздних роз и чего-то неуловимо тонкого. Красота!»