Чтение онлайн

— Нет. И не собираюсь.

— И не вздумай! Сегодня или завтра, как пойдёт, я шепну ему, что мы сидели за одной партой, и прыти у него заметно поубавится.

— Ты даже Выставочный центр запугала десятым «Г»?

Юлька посмотрела на меня едва ли не с жалостью:

— Стыд тебе и позор, Светлова. Будь ты хоть трижды Кречетова. Совсем не интересуешься судьбой малой Родины. Ты хоть знаешь, кто у нас теперь мэр?

— Очередной Мистер Блестящий Костюм?

На дне чашки оставался ещё глоток, и я решила допить его, потому что даже дешёвый чай из пакета казался сейчас особенно вкусным.

— Стасик.

Поперхнувшись, я закашлялась, поставила чашку, слишком громко стукнув донышком о стол.

Юлька наблюдала за мной с сочувственно-ироничной улыбкой.

— Кто? — голос прозвучал сдавленно, потому что я сама не могла понять, смеяться тут нужно или плакать.

Она закивала, разделяя мою реакцию:

— Он самый. Одна автомастерская, потом вторая, потом большой по нашим меркам бизнес. Второй год как выбрали. Я летом была на встрече выпускников, хотела послушать сплетни. Так он приезжал. Про тебя спрашивал.

— Радость-то какая…

— Вот совершенно ты, Светлова, не меняешься!

Стасик Павлов был моей большой и драматичной школьной любовью. Мы учились вместе с первого класса, заигрывали друг с другом, как заигрывают все симпатизирующие друг другу дети, — иногда жестоко, иногда весело. Под занавес бесславных школьных лет целый год мы с ним ходили, держась за руки, целовались, ссорились, мирились, страдали и клялись друг другу в вечной любви. До ужаса неловко переспали после выпускного, и тут же разошлись.

Вернее, это перепуганный Стасик разошёлся со мной, — сказавшись родителям больным, он спрятался дома и всеми правдами и неправдами принялся меня избегать. Через два месяца я уехала в Москву поступать вместе со своим разбитым сердцем и смертельной обидой, и больше о нём ничего не слышала.

В восемнадцать лет все это казалось мне трагедией, которая просто обязана была оставить глубокий отпечаток в моей душе.

В тридцать три, сидя с Юлькой в застывшем в восьмидесятых годах кабинете Выставочного центра и распивая чай из пакетов, я пыталась представить себе высокого, всегда немного сутулого очкарика Стаса мэром Старолесска, и у меня решительно не получалось.

— Зато у вас тут такие перемены…

— Он кстати, очень даже похорошел, — она хмыкнула без определенной интонации, но ни на чем не настаивая.

Что именно произошло у нас со Стасиком, она не знала, — я не стремилась делиться настолько личным. Однако догадаться было несложно.

И тем не менее здесь и сейчас знакомство с ним могло сослужить мне хорошую службу.

Если Богатырев и правда намеревался тянуть время и испытывать терпение «столичной крали» в ожидании благодарности в конверте, проворачивать подобное с бывшей одноклассницей мэра он, с большой долей вероятности, поостережется.

Если Юлька осталась такой, какой я её помнила, она найдёт момент, чтобы, построив глупое лицо, шепнуть ещё и о нашем с мэром школьном романе.

Поскольку Богатырёв был нужен мне ручным и сговорчивым, такой расклад меня более чем устраивал.

Уходя, я обнялась с Юлькой, чувствуя себя глубоко удовлетворенной, но, очутившись на улице, всё равно вдохнула полной грудью.

Выставочный центр располагался в так называемом историческом центре, где за годы моего отсутствия открылось множество магазинов и кафе.

Я даже подумала о том, чтобы выпить кофе в одном из них и спокойно подумать над ситуацией, но сделать мне это помешал полный возмущения вскрик:

— Поганец! Дрянь такая! И как земля таких носит!

Женщина лет шестидесяти в одной руке держала трость, а другой вцепилась в одежду мальчишки.

На вид ему было не больше одиннадцати-двенадцати лет, и выглядел он довольно крепким, как ребёнок, который занимается спортом. Однако вырваться он даже не пытался, только опускал глаза.

Тётка продолжала трясти его, выкрикивая всё то, что и полагается выкрикивать в такой ситуации тётке:

— Поразвелось вас, бандит малолетний! Милицию позову, пусть они с вами разбираются!

Прохожие следовали каждый по своим делам, старательно отводя глаза.

Мальчик не отвечал.

На нём была потрепанного вида джинсовая куртка, надетая по дешёвой, но новой серой толстовке.

Тётка трясла его за куртку так, что, казалось, ещё немного, и лопнет шов.

— Таких матерей сажать надо! Плодят ворьё! А ну пошли в милицию!

— У нас уже давно полиция, — я подсказала прежде, чем успела подумать, что и зачем делаю.

Как минимум я понятия не имела, что сделал этот мальчишка. Быть может, мучил кошек, и получал сейчас поделом.

И всё же сцена оказалась настолько омерзительной, что что-то во мне запротестовало.

Тетка развернулась, как почуявший кровь хищник. Не выпуская мальчишку, она двинулась на меня, потянула его за собой, и, что характерно, совершенно при этом не хромала.

— Ах это твой что ли выродок?!

Он вскинул голову и впервые полыхнул на неё глазами, — светлыми, чистыми. Злыми.

Это была не ненависть ко всему живому, не удушающая злоба, а именно злость человека, чье достоинство было задето.

Я невольно засмотрелась. Отметила коротко и совсем не модно остриженные русые волосы.

— А по-моему совершенно нормальный пацан. Или это вы о себе?

Споткнувшись о мой спокойный тон и это «вы», тётка притормозила, а потом взяла дыхание заново.

— Нормальные дети не воруют! Пусть милиция с вами разбирается!

Мальчишка скривился.

— Горе-мамаша! Наприносят в подоле, потаскухи малолетние, потом приличным людям…

— Не ругайтесь при ребенке, — признавшись себе, что отступать поздно, я шагнула вперёд.

— Ты посмотри на неё, она командует ещё! Люди, что делается!

Не обращая внимания на тетку, я взглянула на мальчика прямо:

— Что ты у неё украл?

— Ничего, — он отвернулся.

Прямо за поворотом всегда располагался небольшой дворовый рынок. Ещё когда я жила в Старолесске, его множество раз пытались разогнать, но новые поколения старух и старушек с соленьями продолжали возвращаться на облюбованную территорию, и со временем бороться с ними перестали.