Чтение онлайн

Совсем не просто душу отогреть,

Мальчишки – поиграть на перемене,

А я – на хлеб, что есть он, посмотреть.

Живём пресытясь хлебом даже белым.

Мы знаем, что он есть и будет впредь,

Но вновь иду я к хлебному отделу

Не впрок купить, а просто посмотреть.

***

Родни по маме – как в лесу деревьев,

А по отцу – лишь двое сыновей.

Биджа, к горам прижатая деревня,

Начало биографии моей.

Слепец и мальчик, как судьбы причуда,

Пришли в Биджу промозглым октябрём.

Ни кто не ведал, странники откуда,

А мальчик, при слепце, поводырём.

Им, с состраданьем, кулеша горячего,

А отдохнули да набрались сил,

Добрейший мельник старика незрячего

Про малыша, что был с ним, распросил.

И услыхали в мельничной обители,

И порешили – горькая судьба.

– Враз в Енисее сгинули родители,

А ребятишек – полная изба.

Я стар и слеп, жена давно преставилась.

Детишки – по соседям, по родне.

Всегда деревня добротою славилась,

А этот, Миша, младшенький, при мне.

И я терзаем непосильной ношею

Одна забота –Господи, прости :

Пристроить бы внучка в семью хорошую,

Со мною сгинет где-нибудь в пути.

Со мной, понятно, что уж тут секретного,

Живу, считай, что на пределе сил.-

И Добрый мельник мужика бездетного

Усыновить мальчишку упросил.

Слепец исчез, ни слуха о бродяге,

И где гнездо к своей кончине свил.

А тот, бездетный, Феофан Калягин

Мальца, что мне отцом, усыновил.

К семье малец, как божий знак, прибился.

Взрослел, учился у приёмных жить.

В хакасочку, что мамой мне, влюбился,

На ней женился и пошёл служить.

Призвался, моего не выждав старта,

В чём, и понятно, нет его вины.

В сороковом, пятнадцатого марта

Явился я на свет в канун войны.

***

И снова вижу, лишь прикрою веки:

Пурга. Норильск конца сороковых.

С дороги снег счищающие зэки

И злобный лай собак сторожевых.

И держит память, мне ведь было восемь,

И хриплый лай, и этот, прорвой, снег,

И как, украдкой, чтобы хлеба бросил

Мне измождённый крикнул человек.

Кромсая булку я кидал украдкой,

И страх в душе, и жалость укротив,

И матерился больше для порядка

Седой охранник псов окоротив.

А дома тихо мама возмущалась:

За связь с зэка бедой грозило нам,

Но то, что взрослым строго воспрещалось

С руки сходило как-то пацанам.

Мне не забыть те жуткие колонны.

Пургу. Норильск конца сороковых.

Колонн несчётных топот монотонный

И хриплый лай собак сторожевых.

***

Уже терпенья исчерпалась мера

И на душе унынье и разброд,

И баня, будто клуб пенсионеров,

И больше, для души – громоотвод.

Здесь мужики сибирского замеса,

В вопросах пара – каждый за спеца.

А пар придавит, хоть, считай, без веса,

Из тела выжмет влагу, будто прессом.

И снимет спесь с любого удальца

И веник, лучше всякого компресса

И, несомненно, лучший массажист.

Отходит так, избавишься от стресса

И от хандры, и от излишков веса,

И в лучшем свете вновь предстанет жизнь.

Европа пусть довольствуется душем,

А здесь – Сибирь. Мороз. О том и речь.

Нам банный пар и чтобы был посуше,

Чтоб до нутра, чтоб трубочкою уши,

Чтоб душу – греховодницу обжечь.

С полка, в предбанник, здесь, в накал, дебаты.

Разделают любого под орех.

Наотмашь – олигархов, депутатов,

А для Чубайса – так отборным матом.

Конец ознакомительного фрагмента.