Чтение онлайн

В последний раз публика видела Мэрилин в Гардене семь лет назад — тогда она в своем черном корсете появилась верхом на розовом слоне. На сей раз на ней было жемчужное платье, подогнанное точно по фигуре здесь же, за кулисами. Целый день она репетировала свое «С днем рожденья!» («Happy Birthday»), которое с каждым повтором становилось все горячее и сексуальнее. Помимо традиционного праздничного приветствия она собиралась произнести небольшую юмористическую речь, сочиненную бродвейским либреттистом Ричардом Адлером:

«Спасибо, господин президент!

За все битвы, которые вы выиграли,

За то, как вы управляете Соединенными

Штатами Воровства,

За то, что вы решаете тонны проблем,

Мы говорим вам спасибо — тысячу раз!»

Ну вот, пора. Она, как всегда, немного опаздывает. Через минуту она всколыхнет всю адскую кухню и заставит охнуть 15 тысяч зрителей, заполнивших скамьи. Она залпом выпивает последний бокал шампанского, набрасывает на плечи горностаевую накидку, делает глубокий вдох и выходит под свет прожекторов. На сцене Питер Лофорд объявляет: «Господин президент! The late Мэрилин Монро!» Поразительный конферанс! Фразу можно перевести как: «Господин президент! Вот и опоздавшая Мэрилин Монро!», а можно и как: «Господин президент! Вот и покойная Мэрилин Монро!» Одним движением она сбрасывает с плеч накидку. Бликами света вспыхивают жемчужины на платье. Весь ее силуэт словно плывет в окружении потустороннего молочно-белого переливающегося облака. Она похожа на призрак. И вдруг призрак делает небольшое движение — короткое, сухое, неожиданное и гениальное. Как мальчишка, запускающий в школьном дворе шарик, Мэрилин легонько постукивает по микрофону. Зачем? Проверяет звук. Будто бы. На самом деле — нет. Просто она показывает залу, что держит их всех, собравшихся здесь, и чем? Кончиками своих пальцев. Джон Кеннеди сидит в нескольких метрах от нее, в первом ряду балкона. Видит ли она его? Замечает его тень, его сигару, его черный галстук? Кеннеди — живое воплощение идеи wasp8, классический представитель Восточного побережья, баловень американской аристократии Верхнего Вест-Сайда, символ каникул в Мартас-Виньярде и светских вечеринок на Парк-авеню, ключевая фигура мира богатых и утонченных интеллектуалов, не пожелавшего принять ее в свои ряды. Теперь-то она знает, что ей никогда не стать среди них своей. И своим дерзким щелчком по микрофону она разбивает его, обращая в пыль. Затем чуть наклоняется вперед и на выдохе, словно дует на огонь, выводит: «Ha...рру Birthhhhday... То уouuuu». Ее медовый голос волной разливается по залу. Как семь лет назад мы задавались вопросом, что она делает на розовом слоне, так и сейчас недоумеваем: что заставляет Мэрилин устраивать этот спектакль перед Нью-Йорком и всей Америкой, прильнувшей в этот час к экранам телевизоров. После занятий в «Экторс студио», после Ли Страсберга и Лоуренса Оливье, после Артура Миллера и Трумена Капоте она возвращается к ним квинтэссенцией калифорнийского духа, Мэрилин в квадрате и в кубе. Бесспорно, от ее исполнения веет печалью, сожалением о впустую потраченной жизни и неизбывной тоской. Но в то же время на сцене стоит дитя кризиса, воспитанница сиротского приюта, чуть пухленькая юная девушка, немножко близорукая, слегка заикающаяся и ужасно робкая. И тем не менее эта девушка сама, без чьей-либо помощи, проделала путь от военного завода до вершины голливудских холмов. Пусть ей, несмотря на нью-йоркский опыт, так и не удалось стать самой почитаемой и высоко ценимой актрисой, она сумела остаться самой желанной. Она изгибается всем телом, взмахивает руками, подбадривает оркестр и обращается к залу: «А теперь все вместе: Happy Birthday!» В тот вечер 19 мая актриса затмила президента. Пока звучала ее песенка, она украла у него праздник, сорок пятый день рождения. Все поняли, что гвоздь программы — вовсе не он. В своем платье от Жана Луи она их всех положила на лопатки. Эта легендарная ночь стала ее триумфом, «одним из самых запоминающихся событий XX века», как утверждает Джером Чарин. «Впервые женщина, — продолжает он, — осмелилась открыто продемонстрировать силу воздействия своей сексуальности на президента, известного бабника, — и, между прочим, сделала это на глазах у всей планеты». Наконец, это «Happy Birthday» было последним публичным выступлением Мэрилин в Нью-Йорке — городе надежд и разочарований. И оттого в нем ощущался привкус прощания.

По поводу того, что было дальше, версии — а их существует множество, в том числе самых фантастических, — расходятся. Болтали, что Мэрилин провела ночь с президентом Кеннеди; болтали даже, что в номере «Карлайла» она отдалась сначала Джону, а затем — Бобби. Наибольшего доверия заслуживает свидетельство Джеймса Хеспила, который не отходил от нее весь вечер и который клянется, что никто из Кеннеди в шкафу не прятался! Похоже, Мэрилин и в самом деле удовольствовалась тем, что проводила своего кавалера — отца Артура Миллера — до дома, после чего вернулась к себе на Пятьдесят седьмую улицу. И уснула, в последний раз наблюдая, как над Манхэттеном встает рассвет.

На этом заканчивается нью-йоркская история Мэрилин. Она вернулась в Голливуд, на съемки «Что-то должно случиться». Но, терзаемая депрессией и одурманенная транквилизаторами, работать не могла. К будущему фильму она утратила всякий интерес. В конце концов «Фокс» ее уволил, потребовав возмещения убытков в размере 500 тысяч долларов.

К таблеткам и спиртному теперь добавились инъекции нембутала и секонала. «Это витамины», — пыталась оправдываться она. Продолжала посещать сеансы психоанализа, но Гринсон, видевший в ней главным образом объект для изучения, оказался не в состоянии ее спасти. В июне, собрав остатки сил, она дала согласие Бобу Стерну на фотосъемку для журнала «Vogue». На этих потрясающих снимках она предстает в сиянии своей наготы. Две с половиной тысячи отпечатков — две с половиной тысячи разных выражений лица. Ее кожа по-прежнему светится, а весь ее вид излучает простодушие. Над пупком заметен свежий шрам — несколькими неделями раньше она перенесла операцию по удалению желчного пузыря. Мэрилин всегда вызывала восхищение, играя на противопоставлении «верха» и «низа». От плеч и выше — невинность, почти робость взгляда, но ниже — головокружительно зрелая женственность. На сей раз контраст приобретает черты трагизма: бархатная нежность живота изуродована кривым швом, похожим на перевернутое отображение озаряющей лицо улыбки. Это законченный>образ жизни, достигшей своего предела, и пустоты, которую больше нечем заполнить. Тем не менее в начале августа дела вроде бы налаживаются. Ей в очередной раз удается спасти свою карьеру. «Фокс» предлагает ей новый контракт — на два фильма. Кроме того, в октябре планируется возобновить прерванные съемки картины «Что-то должно случиться». Но в воскресенье 5 августа, в два часа ночи, в квартире Ральфа Гринсона раздается телефонный звонок. Звонит перепуганная горничная Мэрилин. Примчавшись на место, Гринсон обнаружил свою пациентку лежащей на кровати. В правой руке зажата телефонная трубка. На ночном столике — россыпь таблеток. Впервые в жизни Мэрилин Монро оказалась на приеме у врача раньше назначенного часа.

Примечания

1. Эту цифру приводит Тараборелли. Спото утверждает, что гонорар не превышал 100 тысяч долларов. — Прим. автора.

2. Ролан Барт в своей книге «Мифология» в пух и прах раскритиковал эту выставку: «Этот миф действует двояко: вначале утверждается различие в строении людей, выпячивается всяческая экзотика, демонстрируются бесконечные видовые вариации: цвет кожи, форма черепа, нравы и обычаи, мир изображается в виде вавилонского столпотворения. Затем из всего этого плюрализма как по волшебству извлекается единство: где бы ни жил человек, он всегда и везде рождается, трудится, смеется и умирает одинаково...» — Прим. автора.

3. Каталог выставки «Семья человека» регулярно переиздается МОМА. В нем можно увидеть фотографии Эда Файнгерша. — Прим. автора.

4. Зови меня Мими (англ.).

5. Здесь: американский образ жизни (англ.).

6. Файнгерш был не единственным, кто поступил подобным образом. Роберт Франк, недавно опубликовавший свой шедевр «Американцы», также утратил веру в будущее фотографии и посвятил себя экспериментальному кино. — Прим. автора.

7. Речь опубликована в альманахе «Photography Annuel» за 1962 год. — Прим. автора.

8. White Anglo-Saxon protestant — белый протестант англосаксонского происхождения (англ.).

Глава, из которой становится ясно, хоть и с пятидесятилетним опозданием, что никто не знал Мэрилин Монро лучше Эдди Файнгерша

Садовник Роберта Стайна натягивает рубашку, убирает газонокосилку и кидает в багажник пикапа инструменты. Машет на прощание рукой и уезжает вдаль по аллее. Скоро и мне на поезд до «Гранд-Сентрал». Роберт обещает отвезти меня на вокзал. А пока предлагает выйти подышать — свежескошенная трава хорошо пахнет. «Смотрю на эти фотографии, вспоминаю Мэрилин, Эдди и вот что думаю, — произносит он. — Есть люди, не подверженные разрушению». Старый журналист медленно, покряхтывая, встает и мелкими осторожными шажками идет к двери. «Знаете, что самое противное в старости? На все требуется гораздо больше времени. А времени-то как раз в обрез». Внезапная кончина Эдди и последовавшая за нею смерть Мэрилин остановили мгновение. Автор репортажа в «Redbook» и его героиня замерли навсегда — вечным отражением в зеркале своей эпохи.

Призыв плоти

После смерти Эда Файнгерша его друзья предприняли ряд попыток организовать в каком-нибудь музее ретроспективную выставку его творчества или издать посвященную ему книгу. Очень скоро выяснилось, что это невозможно. После Эдди ничего не осталось. Все его негативы исчезли. «В те годы, — поясняет Джулия Скалли, — фотографы работали с единственной целью — опубликовать снимки. На это уходило все наше время и все силы. Ни у кого и мысли не возникало хранить свои работы, потому что они могут представлять интерес для будущего». «Для того поколения, — уточняет Цимбел, — главным был отпечаток. Фото — это прежде всего печать! Снимаешь, проявляешь и печатаешь. А что такое негатив? Промежуточный этап, не более. Нам даже в голову не приходило хранить негативы». Свои отпечатки Эдди раздавал кредиторам, погашая таким образом мелкие и крупные долги. Даже если не все они уничтожены, попробуй теперь их отыскать! Рассеянные по всему Нью-Йорку, навсегда забытые на дне семейных сундуков! Агентство «Пикс» из-за серьезных финансовых трудностей не смогло навести порядок в архивах. В середине 1960-х оно окончательно закрылось, и с его крахом стерлись последние следы работы Эдди Файнгерша. До того дня, когда Майкл Окс нашел на бруклинском складе его негативы фотосессии с Мэрилин. Кроме сотни этих кадров, чудом спасенных из небытия, из всего наследия Эда Файнгерша осталось лишь то, что он сам при жизни яростно продвигал: не произведения искусства, a «picture stories» — однодневки, предназначенные для публикации в журналах. Фотографии, напечатанные на пожелтевших от времени бумажных страницах. В 1985 году вашингтонская художественная галерея «Конкоран» организовала выставку нью-йоркской фотографии. Джейн Ливингстон, отвечавшая за экспозицию, потратила массу времени, разыскивая негативы Файнгерша, ничего не нашла и в конце концов смирилась с тем, что выставлять придется вырезки из газет и журналов. Категорически не желая превращаться в музейный экспонат, Файнгерш остался верным идеалу поколения ньюйоркцев, отдававших своему искусству всю страсть и весь жар души. «Эти люди считали делом чести причислять себя не к художникам, а к фотографам», — пишет Ливингстон.

Имя Эда Файнгерша изредка мелькает загадочной искрой в каталогах, посвященных творчеству его коллег, сумевших пробиться в мир галерей и аукционов. В 1988 году Нью-Йоркский музей современного искусства провел ретроспективную выставку Гарри Виногранда. Джулия достает с книжной полки каталог и открывает его на странице с вступительным словом знаменитого фотографа и хранителя музея Джона Шарковски: «Среди молодых фотографов, придерживавшихся радикальных взглядов и друживших с Винограндом, самым талантливым был Файнгерш. Он скончался в 1958 году, его убил алкоголь, стремление к саморазрушению, а возможно, и неверие в собственный гений». Как ни парадоксально, но даже эта высокая оценка свидетельствует о почти полном забвении Файнгерша — Шарковски ошибся в дате смерти Файнгерша на целых три года. Джулия закрывает каталог: «Дня два назад я разговаривала с галеристом Ховардом Гринбергом и спросила его, не попадались ли ему под руку какие-нибудь фотографии Файнгерша. И знаете, что он мне ответил? Что снимки Эда Файнгерша — это святой грааль нью-йоркской фотографии. Несравненно прекрасные и абсолютно недостижимые. Сегодня в основном вспоминают Роберта Франка, Уильяма Кляйна, ну, может, еще пару-тройку имен. Случай Эдди — далеко не единичный, вы уж мне поверьте. История предала забвению многих выдающихся фотографов того времени». Эдди остался жить в памяти друзей и редких специалистов. Вспоминая о нем, они вспоминали вечеринки у «Костелло» и бессонные ночи, проведенные в джаз-клубах или в темной комнате за проявкой пленок. Для близких друзей, продолживших жизненный путь без него, так и не успевший состариться Эдди навсегда стал воплощением далекой и прекрасной молодости.

Джону Файнгершу было десять лет, когда умер Эдди. При жизни он ни разу не встречался со своим дальним родственником. Случаю было угодно, чтобы Джон тоже стал фотографом — не под влиянием дядюшки Эда, а, так сказать, независимо от него. Сегодня у него собственная студия неподалеку от Вашингтона, округ Колумбия. Но время от времени и до него доходят отголоски былого. «Однажды, — рассказывает он, — я присутствовал на профессиональной конференции в Нью-Йорке. Вдруг ко мне подошел пожилой мужчина. Внимательно посмотрел на мой беджик и сказал: «Извините, вы случайно не родственник фотографа Эда Файнгерша?» Я ответил, что да, только принадлежу уже к следующему поколению. Мне не довелось лично познакомиться с дядей, но я много о нем слышал. Кстати, я тоже фотограф. Когда я договорил, мужчина заплакал». Это был Боб Швальберг — старый друг и соперник Эдди, в начале 1960-х принявший предложение о работе от фирмы «Лейка». Он тогда уехал, не успев помириться с товарищем. Швальберг скончался в 1997 году.

Файнгерш сумел заснять собственное исчезновение. Изучая серию фотографий, сделанных перед зеркалом, нетрудно заметить, что Эдди отщелкал по нескольку кадров в одном и том же ракурсе, но с разными объективами. В первой их части мы видим его отражение крупным планом. Но вот угол зрения меняется, и изображение Эдди исчезает со снимка. Если смонтировать негативы один за другим, как кинофильм, то получится уникальная картина: Файнгерш одновременно и присутствует и отсутствует в зале магазина «Брукс костюм». «Благодаря иллюзии, создаваемой зеркальным отражением, Файнгерш исчезает со снимка в тот самый момент, когда нажимает на кнопку фотокамеры», — отмечает художница Ники Бёрд, занимавшаяся обработкой этих фотографий. Можно предположить, что Эдди искал наилучший ракурс. Расхаживал по залу с зеркальными стенами, без конца менял объективы, подходил ближе, пятился назад, словно бы прощупывал пространство, пока не находил идеальный угол, с которого мог заснять собственное исчезновение. Щелчок затвора — и на долю секунды он превращается в невидимку, в призрак. Кстати, Цимбел рассказывал, как однажды в 1994 году был приглашен на свадьбу, куда отправился без фотоаппарата: «Я смеялся, танцевал, болтал с приятелями. Как будто впервые в жизни позволил себе присоединиться к людям».