Чтение онлайн

Возможно, в трагической судьбе Эдди Файнгерша поразительным образом реализовалась его жизненная программа? По мнению Роберта Стайна, Файнгерш был органически не способен думать о будущем: «Он жил настоящим. Никогда не тосковал по прошлому, никогда не заглядывал в будущее. Не откладывал деньги, ни к чему никогда не готовился. Все его существование было сиюминутной импровизацией». Идеальный фотограф, мастер, составляющий единое целое со своей камерой, человек, превративший «решающий миг», о котором говорил Картье-Брессон, в образ жизни. Действительно, добывая фотографии в невероятно опасных условиях, разве не дразнил он «решающий миг»? «Снимки, которые он делал с риском для жизни, — продолжает Стайн, — бесспорно выдают его характер, склонный к авантюрам. Но все-таки главное для него заключалось в другом. Думаю, он верил, что в этих снимках есть правда, та самая подлинность, какой не сыщешь в тысячах других. Мне ни разу не удалось убедить его, что есть иные способы достижения цели». Под пулями на поле боя или под колесами бешено несущегося автомобиля фотографу не до финтифлюшек и не до глубокомысленных рассуждений на тему искусства. Все решает секунда, доля секунды. В этом смысле Мэрилин стала для него идеальной моделью. Билли Уайлдер, восхищавшийся фотогеничностью актрисы, употребил выражение «flesh impact», подразумевая притягательность ее тела для любого объектива. Почему образ Мэрилин так волнует нас — и на снимках, и на экране? Потому что мы ощущаем живое присутствие этого восхитительного, пульсирующего тела. Плотское воздействие на зрителя — это воздействие воздушного поцелуя с фруктовым ароматом, направленного в сторону объектива Уиджи1, или воздействие лукавого взгляда, надежнее гарпуна пригвоздившего Эдди Файнгерша к месту в гостиничном номере. Знаменитые кадры с взлетающей в воздух непослушной юбкой символичны постольку, поскольку Мэрилин при помощи ткани лепит свое тело, прорисовывает свой силуэт в бесконечной изменчивости его форм, превращаясь, если воспользоваться словами Малларме, сказанными в адрес танцовщицы Лои Фуллер, в «неиссякаемый источник самой себя». «Многие из нас восторгаются портретами Гарбо, Дитрих или Гэри Купера потому, что на них запечатлена великая красота, — пишет Джером Чарин. — Эти люди — чудесные создания, явившиеся к нам из иных мест и других времен. Зато Мэрилин — вся отсюда. Она в пятиминутной досягаемости, мы способны почувствовать, о чем она думает, как способны прикоснуться к ее телу». Еще более чутко, чем студийные художники наподобие Боба Стерна или Милтона Грина, фотогеничность Мэрилин сумел уловить Эд Файнгерш. Как фотограф, он поклонялся культу сиюминутности и превыше всего ставил натуральный, естественный, не подвергавшийся никаким ухищрениям свет. И Мэрилин в этой необработанной, шероховатой вселенной чувствует себя невероятно комфортно. Ей нисколько не мешают особенности фигуры, сегодня считающиеся физическими недостатками: чуть выпирающий животик, складочки на шее, пышноватая грудь. Любая современная актриса поспешит избавиться от этих «лишних» деталей с помощью скальпеля, монтажных ножниц или «фотошопа». Но Мэрилин они не пугали.

Оглядываясь назад, мы можем предположить, что между ней и Эдом установилось нечто вроде молчаливого взаимного договора. До странности похожая смерть — не более чем следствие существования, о котором нам рассказывают фотографии. Мэрилин и Эд оба испытывали непреодолимую тягу к мгновению, творящемуся здесь и сейчас, живому и пульсирующему. Они не могли прожить свою короткую жизнь иначе, чем прожили ее — со всей возможной интенсивностью, не жалея себя. Нью-Йорк предоставил им для этого идеальные декорации, ибо сердце этого города бьется исключительно ради радости настоящего. Это город, без конца меняющий лицо и не желающий замуровывать свою историю в громоздкий камень. Если он и оставляет следы, то лишь на фотографиях и в кино. Пять дней, проведенных Мэрилин с Эдди, унеслись в потоке времени, в бурном торнадо, сметающем все на своем пути. В 1955 году, когда они оба только собирались штурмовать Манхэттен, 35-летний Чарли Паркер вколол себе последнюю дозу героина. В нескольких часах лета от него Элвис записал свою первую сорокапятку и готовился покорять сердца молодежи. В 1961 году, когда Мэрилин окончательно покинула Нью-Йорк, тощий автостопщик из Миннесоты по имени Боб Дилан дебютировал в Гринвич-Виллидж, в крошечном баре «Wha?»2 Еще на одной, такой же шаткой сцене выступал молодой комик еврейского происхождения Вуди Аллен. С тех пор прошло 55 лет. От Нью-Йорка Эда Файнгерша и Мэрилин Монро не осталось ничего. Отель «Глэдстоун» превращен в офисное здание; отель «Амбассадор» снесен. В 1968 году «Мэдисон-сквер-гарден» переехал из Хелл'з Китчен к станции метро «Пенсильвания». В начале 1970-х бал «Костелло» закрылся — на его месте началось строительство небоскреба. Тим Костелло-младший, принявший эстафету у отца, перебрался на Восточную Сорок четвертую улицу, в дом 225. Он старательно скопировал фреску Тербера, чтобы воспроизвести ее на новом месте. Какое-то время новый «Костелло» по-прежнему охотно посещала журналистская братия, но в 1992 году Тим продал заведение. Новые хозяева переименовали его в кафе «Тёртл бэй», а в 2004-м — в «Оверлук лаундж». Местечко славится настенной живописью, выполненной лучшими мастерами комиксов города. Что стало с рисунками Тёрбера, которыми когда-то любовалась Мэрилин, неизвестно. Стена, которую они украшали, теперь закрыта зеркалами. В этот летний вечер на огромных экранах «Лейкерс» бьются с «Селтиксом» — под звуки песни «I gotta feelin»3 группы «Black Eyed Peas». Официантка уверяет, что за зеркалами ничего нет. И, словно желая удостовериться, на миг переводит на них взгляд, но, как и следует ожидать, видит лишь отражение 20-летней блондинки.

Остался Бруклинский мост — великолепный стальной дракон, висящий над Гудзоном. Мне чудится тень Эдди, ранним утром плывущая в морском воздухе над автомобилями. Он движется к центру и, чтобы сэкономить жетон на метро, идет пешком. Через плечо у него висит фотоаппарат, а глаза горят азартом. Мэрилин обожала Бруклинский мост. В книге «Фрагменты» приводится ее высказывание о том, что ей хотелось покончить с собой, бросившись с высоты, но потом она решила, что мост для этого слишком красив — как и все мосты вообще: «Ни разу не видела уродливого моста». Между нею и им всегда будет мост.

Candid pictures

В киосках Манхэттена еще продается «Redbook». Теперь это журнал для домохозяек. Слоган издания: «Love your life» — «Любите свою жизнь». Ничего похожего на стиль Эда Файнгерша. Крупнозернистые постановочные фотографии, имитирующие естественность, — в Америке этот прием называют candid pictures, подразумевая некую смесь непосредственности и наивности. Приблизительно за месяц до того, как Эд начал работать с Мэрилин на Манхэттене, еще один фотограф получил аналогичное задание с молодым неизвестным актером. Журнал «Life» предложил Деннису Стоку сопровождать Джеймса Дина — будущую звезду киноэкрана. Джимми — лохматый, плохо выбритый, с кругами под глазами после бессонной ночи — разрешил снимать себя в повседневной обстановке: дома, в гостях у друзей, в бистро... Одно его присутствие, один его взгляд мгновенно наполняли обыкновенную улицу изысканной поэтической атмосферой. Как и в случае с Мэрилин, никакого позерства, во всяком случае, заметного, даже на фотографии, где Джимми идет, вжав голову в плечи, сунув руки в карманы, и не обращает никакого внимания на потоки дождя, поливающие Таймс-сквер. Один мой друг, фотограф и специалист по портрету, объяснил мне, в чем тут дело: «Когда снимают актера, даже в студии, невозможно сказать, сколько в его поведении непосредственности, а сколько игры. Приходится брать что дают». Дин и Сток, Монро и Файнгерш внесли свой вклад в борьбу, покончившую с полновластным господством стиля французской студии «Аркур», представлявшего звезд в неподвижных заученных позах. «Одной из основных тенденций нашего времени стало стремление вернуть звезд на землю», — подчеркивает Маргарет Торп.

Этот «новый эксклюзивный жанр фоторепортажа», как заявляла обложка «Redbook» в 1955 году, восстанавливает связь между реальностью и вымыслом. Мир, в котором Мэрилин и Джеймс Дин смешиваются с толпой пассажиров в метро, — тоже форма фикции, только новая и более опасная. Вскоре ее возьмут на вооружение политики, чтобы сломать барьер отчужденности и внести немножко тепла в торжественность протокола. Для властей предержащих это будет эффективный способ создания видимости сопереживания чаяниям избирателей. После Мэрилин, погруженной в изучение газеты «Motion Picture Daily» на диване нью-йоркского отеля, мы увидим Джона Кеннеди в Овальном кабинете. 1963 год: президент Америки работает за столом — точь-в-точь добропорядочный отец семейства, субботним вечером разбирающий накопившиеся бумаги, — а у его ног играет сынок Джон-Джон. Сценку «подсмотрел» фотограф Стенли Тритик. Сделанные им снимки произведут фурор во всем мире. Разумеется, видел их и Барак Обама. Сорок пять лет спустя он сфотографируется с дочерью Сашей: папа в рубашке с закатанными рукавами работает, а девочка играет в прятки — в Белом доме есть где спрятаться. Таким образом, к концу 1950-х фотоискусство окончательно перевернуло страницу. Отныне великие мира сего, те, кто вскарабкался к самым вершинам могущества, будут как одержимые стремиться к тому же, к чему стремилась Мэрилин: выглядеть обыкновенными людьми, одновременно жестко контролируя собственный имидж. Затем на свет явится целая армия всевозможных экспертов и советников по связям с общественностью и нам покажут бизнесменов и политиков в «повседневной» («casual») одежде: вот они бегут трусцой по улицам городов или лесным тропинкам, вот они стоя завтракают на кухне, вот они покупают в булочной круассаны или переворачивают сосиски на решетке барбекю. Мы сможем лицезреть их на отдыхе: на бортике бассейна, верхом на лошади, в Диснейленде, перед египетскими пирамидами, с наброшенным на плечи полотенцем или с ребенком на закорках, за чтением газеты — в майке, свитере, а то и вовсе голыми по пояс, в рабочем кабинете — ноги на столе, а на ногах — дырявые носки. Они будут ходить на рынок и на рыбалку, играть на аккордеоне или саксофоне, а мы тут же вспомним полуголого Джеймса Дина, колотящего по барабанам, и Мэрилин Монро, ожидающую поезд на платформе метро «Гранд-Сентрал». «Представители шоу-бизнеса и политики слеплены из одного и того же теста, — утверждает Роберт Стайн. — Они хотят, чтобы их любили, но главное, они хотят продемонстрировать миру свой тщательно проработанный имидж. Они хотят, чтобы мы видели их такими, какими они видят себя, или такими, какими им самим хочется себя видеть».

Смерть Файнгерша по времени совпала с широким распространением слова «папарацци», впервые мелькнувшего в фильме Феллини «Сладкая жизнь» (1960). Отныне новая раса фотографов лезет из кожи вон, чтобы прокрасться в самые запретные места и украсть «подлинную картину» — как раз ту, которую политики и прочие знаменитости старательно от нас прячут. Однако привнесенная ими эстетика — крупное зерно, расплывчатость изображения — начинает проникать и в постановочную фотографию. Принципиальное для современности смешение реальности и вымысла присутствовало уже и в репортаже, посвященном Мэрилин. «В любом случае, — защищается Роберт Стайн, — никакой реальности самой по себе не существует. Есть разные слои реальности. Есть неоспоримые факты, и задача журналистики — сообщить о них широкой публике, иногда — разоблачить их перед широкой публикой. Но есть и более сложные, неоднозначные, расплывчатые истины. Именно эти пограничные зоны, в которые не отваживался ступать никто, мы и пытались исследовать в то время. Возможно, строго говоря, это и не была единственная реальность. Но это хотя бы было интересней, чем все то, что делали тогда другие». Тогда получается, что права Сара Черчуэлл, увидевшая в Мэрилин провидческую фигуру: «Совершенный образец эпохи рекламы, идеальный образ, позволяющий — к нашему величайшему удовольствию и сладкому ужасу — перемешивать между собой факты и вымысел, сказку и реальность до такой степени, что уже невозможно отделить одно от другого». В эту самую «рекламную эпоху» звезды настолько глубоко внедрились в нашу повседневную жизнь, что над нами нависла угроза утраты идентичности. Отныне «народом» — «people» — стали именно они.

После своей смерти Мэрилин перестала быть женщиной, чтобы постепенно превратиться в образ, синтезированный из реальности и мифа. Она все больше напоминала портрет Энди Уорхола: цветовые вариации, бесконечная изменчивость, но в строго заданных рамках — фикция. Согласно последней воле покойной, ее наследниками по завещанию стали Ли и Пола Страсберг. После смерти Полы Страсберг женился на Анне Мизрахи. Она никогда не встречалась с Мэрилин, но в 1982 году, когда скончался Ли, неожиданно стала главным распорядителем ее наследия. Официально за сохранностью имиджа кинозвезды следила целая команда адвокатов — им же принадлежало право эксплуатации связанных с ней легенд. В завещании Мэрилин недвусмысленно указала, что ее личные вещи должны быть поделены «между ее друзьями, коллегами и всеми теми, к кому она была привязана». 28 и 29 октября в манхэттенском отеле «Рокфеллер Плаза» состоялся организованный «Кристи» аукцион, на котором они были проданы на сумму около 14 миллионов долларов. Знаменитое жемчужное платье от Жана Луи, в котором Мэрилин выступала перед Кеннеди в день его рождения, ушло за 1267500 долларов. Кольцо, преподнесенное ей Джо ДиМаджо в день помолвки, было куплено за 772500 долларов. Белый рояль за 662500 долларов приобрела певица Мэрайя Кэри. Все ее бумаги — от самых личных до самых пустяковых — были выставлены на всеобщее обозрение. Ее лицо продается и покупается в виде постеров, открыток, подушек и наволочек, кукол, полотенец, занавесок, губок, ширм, торшеров, кошельков, зеркал, магнитов на холодильник, часов, записных книжек, маек... В Калифорнии, на холмах долины Напа, в розовые и фиолетовые бутылки разливают «Мэрилин мерло» и «Белокурый совиньон». Имена «Мэрилин Монро», «Мэрилин» и «Норма Джин» зарегистрированы в качестве торговой марки. За 30 лет, прошедшие с того времени, когда Эдди делал свои фотографии, и до того, как были обнаружены его негативы, родилась новая Мэрилин: фирменный знак, выгодная «лицензия», приносящая больше двух миллионов долларов в год. Марка «Мэрилин» зарабатывает значительно больше, нежели зарабатывала сама актриса при жизни. Часть прибыли расходуется на финансирование Института Страсберга, расположенного на Восточной Пятнадцатой улице, который в итоге отделился от «Экторс студио». В здании института работает театр имени Мэрилин Монро.

Фотографии Файнгерша, при всем их отличии от прочей продукции, были обречены быть поглощенными огромным заводом, оснащенным конвейером по штамповке образов Мэрилин. Не успел выйти в свет альбом, в котором они были опубликованы, как издатели наперегонки бросились извлекать из них «подлинную Мэрилин», ликвидируя теневые зоны, составлявшие сущность художественного видения фотографа. Перепечатывая снимки Эдди, их высветляют, а то и вовсе тонируют розовым, фиолетовым или сепией. На их основе выпущены постеры, «украшенные» логотипом в виде губ или подписью Мэрилин Монро (также защищенной законом об охране авторского права). Иногда над буквой «i» вместо точки рисуют сердечко. Один из таких снимков даже был использован в рекламе «Шанели». Кстати сказать, от производителей ее любимых духов актриса за популяризацию их продукции не получила ни гроша, не говоря уже об авторе фотографии и его родственниках. В июле 2006 года эта фотография появилась на обложке японского издания журнала «Playboy». В июне 2010-го я обнаружил ее же, в увеличенном формате, в витрине прачечной самообслуживания на улице Дам в Париже. «Красавица, а? — сказал мне владелец. — Кто увидит, тот больше никуда не пойдет стирать свое белье, — только к нам».

В одном из первых писем, отправленных мне по электронной почте, Джордж Цимбел проявил изрядный скептицизм по поводу замысла этой книги и своего сотрудничества с ее автором: «Не знаю, стоит ли опять привязывать Эдди к юбке Мэрилин. Он был настолько крупнее этого...»4 Действительно, память об Эдди отныне неразрывно связана с мифом о Мэрилин. Пять дней на Манхэттене прочно вошли в «классику» легенды о кинозвезде. Они занимают свое место в обширном каталоге, где-то между искусством модерна и китчем в стиле «пу-пу-пи-ду», рядом с портретом Уорхола, юбкой с Лексингтон-авеню, воздушным поцелуем Уиджи, расстегнутой балетной пачкой Милтона Грина, жемчужинами Берта Стерна и так далее. В 1987 году Майкл Оке совершил чудо и спас фотографа от всеобщего забвения. Но его возрождение оказалось тесно переплетенным с кинозвездой. О нем вспоминают только в связи с ней и только благодаря этим нескольким десяткам фотографий. «Эксгумация снимков Эда Файнгерша обернулась просто публикацией очередной серии неизданных фотографий Мэрилин Монро, что впоследствии повторялось еще не раз, — утверждает Мириам Сакол. — Во всяком случае, это не было возвращением Эдди на авансцену». Действительно, в книге «Фрагменты» использованы три фотографии Файнгерша, но... в выходных данных имя фотографа даже не упомянуто. Даже в предисловиях к его собственным альбомам об Эдди всегда говорится скороговоркой. По сравнению с мировой славой Мэрилин его безвестность шокирует: неужели такой незначительный человек был способен сделать такие фотографии? Все его заслуги парадоксальным образом приписываются Милтону Грину, который никогда не верил в успех проекта, — зато его имя знакомо биографам. «В качестве фоторепортера Файнгерш не оставил наследия, которому суждено пережить века, — пишет Боб Лабраска в предисловии к первому изданию альбома, — но он обладал настоящим талантом и работал с вдохновением, вызванным как самой темой репортажа, так и невероятной близостью к его героине. Не подлежит никакому сомнению, что вся его съемка была просмотрена и одобрена Милтоном Грином, который сам был известным фотографом и в то время отвечал за все появляющиеся в печати изображения Мэрилин. Позволять Файнгершу следовать за ней по пятам и снимать ее без предупреждения значило сделать ставку на то, что завораживающая красота Мэрилин способна заявить о себе без всяких искусственных ухищрений в виде макияжа, нарядной одежды и льстивого освещения». Предисловие ко второму изданию, вышедшему в 2008 году, написал Лотар Ширмер, но и его оценка роли автора фотографий страдает неполнотой: «Милтон Грин, ни в коем случае не намеренный пускать репортаж о Мэрилин на самотек, воспользовался на эту неделю услугами признанного мастера фото Эда Файнгерша. Это был прекрасный выбор. Кто такой был Файнгерш? Один из многочисленных безымянных, но очень талантливых фотографов, которыми тогда кишмя кишел город». Таким образом, в глазах критиков Эдди предстает талантливым исполнителем, по счастливой случайности получившим возможность создать лучшее произведение в своей жизни. «Простая смертная» и «самая желанная в мире женщина» особенно волнует нас, потому что фотографии, не имеющие эстетической ценности, почти размытые, создают непередаваемое ощущение близости; они так просты и так правдоподобны, что кажутся искусной подделкой», — пишет Патрик Режье в номере «Монд» от 8 декабря 1990 года. Лишь несколько близких друзей сумели взглянуть на репортаж Файнгерша не через призму Мэрилин. Они заметили в тени кинозвезды силуэт фотографа. «Вспоминаю одну посвященную Мэрилин выставку в Бруклинском музее, — рассказывает Мириам Сакол. — Я остановилась перед фотографией, на которой актриса душится перед зеркалом. Позже, когда эти фотографии продавались с аукциона, я специально туда пошла в память об Эдди». Теперь один за другим уходят те, кто знал и любил Эда Файнгерша, и их круг сужается с каждым годом.

Но могло ли быть иначе? Допустим, Оксу в руки попали бы другие снимки: бой на высоте Порк-Чоп в Корее, медсестры, парашютисты, китайские наркоторговцы или задницы американских шоферов-дальнобойщиков. Тогда дух Файнгерша навсегда остался бы заперт в заброшенном бруклинском складе. Зададимся вопросом: могли ли фотографии Мэрилин помочь другим работам фотографа выплыть на поверхность — вместо того чтобы затмить их собой. По мнению Роберта Стайна, это более чем сомнительно: «Наверняка в тех коробках были и другие работы Эдди. Я имел с Оксом продолжительный телефонный разговор. Буквально умолял его показать мне все, что он нашел на этом складе. Что еще я мог сделать? У меня осталось чувство, что он прямо на месте рассортировал свои находки и просто выбросил то, что в его глазах не имело коммерческой ценности. Сами подумайте: зачем хранить снимки никому не ведомого фотографа, если можно сделать хорошие деньги на Мэрилин Монро»5.

Стыдливость и профанация

В 2000 году вышел в свет роман Джойс Кэрол Оутс «Блондинка», встретивший шумный успех у критики и читателей. Французское карманное издание книги использовало для оформления обложки фотографию Файнгерша — откадрированную и раскрашенную, дабы лучше соответствовать названию. Прикрывшись словом «роман», автор может позволить себе навоображать что угодно, в том числе о личной жизни актрисы, и выдать такие, например, пассажи: «Глотать его сперму значит оказывать мужчине честь, но до чего же это противно; хотя, конечно, если любишь мужчину, разве не должна любить и его член? И его сперму? У нее уже челюсти онемели, и затылку было больно, так крепко он его держал, а под конец он начал так дергаться, что она испугалась, как бы он ей шею не сломал. Свинья. Сволочь. О-о-о! Детка! Ты просто су-у-пер». Два года спустя еще одна писательница, Алина Рейс, опишет в рассказе, как кинозвезда и президент занимались любовью: «Ее глаза сияли от счастья, ей не сиделось на месте. Внезапно она встала на четвереньки, обежала вокруг стола и, запыхавшись, остановилась перед Джеком, высунув язык и виляя задницей, как собачка: «Дай мне свой сахарок, Джек!» Он придвинулся к спинке стула, раздвинул ноги и позволил ей зажать его член между грудями». Ни одна актриса — ни Элизабет Тейлор, ни Рита Хейворт, ни Марлен Дитрих, ни тем более Грета Гарбо — никогда не подвергалась подобным унижениям.