Чтение онлайн

Эдди работал как вол. На месте он не сидел: сегодня в Германии, завтра — во Франции, послезавтра — в Англии. В Америке по заказу британского журнала «Picture Post» он проник за кулисы Вашингтона, а затем вместе с другом Бобом Швальбергом просочился на съезд Республиканской партии в Чикаго, обсуждавший выдвижение кандидата в президенты. Чтобы попасть на это закрытое мероприятие, приятели переоделись официантами, впрочем, наскоро: просто перекинули через руку по белой тряпке. Файнгерш брался за любой сюжет: роддома, скачки, цирк, кабаре. Был даже один очень странный репортаж о том, что предпочитают есть на ужин водители грузовиков: на фото красовались только толстые задницы, свисающие с маленьких табуреток. Но наибольшую известность принесли Эду те зрелищные фотографии, что он делал с опасностью для жизни. Один из самых знаменитых снимков запечатлел две машины каскадерской группы «Айриш Хорен Хелл Драйверз». Эд, работавший без трансфокатора, улегся под трамплином и смотрел, как над ним пролетают болиды со скоростью но километров в час, едва не задевая шинами объектив. Этот снимок, сделанный для журнала «Argosy» в 1954 году, отличается абсолютной четкостью и чистотой изображения. Рука у Эда не дрогнула. Существует и еще одна фотография, снятая с трибун: она довольно долго использовалась в качестве иллюстрации страницы, представлявшей читателю сотрудников «Argosy». На ней мы видим крошечную фигурку Эдди, скрючившегося под трамплином с камерой в руках, и проносящийся в нескольких сантиметрах от его лица автомобиль, обдающий его парами бензина и дыханием смерти.

В середине 1950-х Файнгерш, по-прежнему неравнодушный к армии, сделал два репортажа, надолго врезавшиеся в память профессионалов. Ради первого он вступил в отряд парашютистов, прикомандированный к военно-воздушной базе в Джорджии. Его спросили, есть ли у него опыт прыжков, и он солгал, что прыгал в Европе. Без всякой подготовки его выбросили в пустоту, и там, посреди бескрайнего неба, он сделал несколько фантастических кадров. Для того времени это был самый настоящий подвиг, особенно если вспомнить, на какой примитивной технике ему приходилось работать. Позже его приняли в неофициальный клуб «Прыгающие евреи» парашютно-десантных войск штата Джорджия. Но того прыжка Эдди показалось мало. Некоторое время спустя он уговорил капитана подлодки привязать его к перископу, чтобы с палубы заснять погружение субмарины.

С 1950 года Америка снова вступила в войну. Под флагом ООН и под командованием генерала Макартура войска США вторглись на территорию Кореи с целью помешать Северу захватить Юг. На самом деле американским солдатам пришлось сражаться с китайской армией, пришедшей на помощь северянам. Война затягивалась, и Эдди не мог остаться в стороне. «Если бы мне предложили коротко охарактеризовать Эдди, — размышляет Джордж Цимбел, — я сказал бы, что он был в первую очередь патриот и старый солдат». В разгар зимы 1953-го Файнгерш попрощался с друзьями по «Костелло», облачился в военную форму и полетел на Корейский полуостров. Там, на минных полях и под колючей проволокой, он сделает несколько лучших своих фотографий. Некоторые из них будут опубликованы в «Argosy» под романтическим заголовком «Корея: заблудившийся патруль», а в 1958 году — в женском журнале «Pageant». Подчеркнем, что на фронт он отправился не военным корреспондентом, а именно солдатом-добровольцем. Вот как он сам прокомментировал свои работы, опубликованные в альманахе «Photography Annuel» за 1955 год: «Я должен был держать в руках то же оружие, что и парень, чье место я занял. Мне дали пулемет «томсон» и несколько гранат. Но даже с легким вооружением фотографировать дьявольски сложно. Приходилось прятать фотоаппарат под пуленепробиваемым жилетом — солнце, отражаясь в объективе, могло выдать наше присутствие. Вытаскивать его, продолжая выполнять разведзадание, — нет, это было не так-то просто». В сумерках Эдди снимал солдат в лагере — вернее, их тени в зарослях травы. В качестве освещения — красноватые огоньки сигарет «Мальборо», светлячками мелькающие в темноте. Эти снимки позволяют зрителю физически ощутить безмерную усталость и влажное дыхание страха, проникающее отовсюду и оставляющее свои следы на всем, даже на сапогах. Для того же «Argosy» Эд сделал потрясающую фотографию на целую полосу, погружающую зрителя в самую гущу битвы за высоту Порк-Чоп. Лежа в окопе, среди булыжников и обломков металла, Эд на секунду приподнялся и сделал снимок. В кадре оказались: его собственная нога, ствол его пулемета, а на горизонте — поднимающийся к серому небу густой столб черного дыма. В это же самое время в нескольких километрах от его окопа Мэрилин песней поднимала боевой дух парней и уверяла, что «лучшие друзья девушки — бриллианты», и слегка вздрагивала, когда ледяной ветер, прилетевший из Сибири, забирался ей под платье с глубоким вырезом на спине.

Новое появление знаменитого солдата в Нью-Йорке стало событием в «Кастелло». Друзья — фотографы и журналисты — шумно отпраздновали его возвращение в стан живых. Эдди, как всегда, со смехом рассказывал о своих приключениях, а приключений хватало. Он тысячи раз бывал на волосок от гибели. Друзья восхищались и ужасались одновременно. «Помню, один из наших как-то вечером не выдержал: «Эд — ненормальный! Говорю вам, у этого парня не все дома!» На самом деле, — спустя полвека спокойно продолжает Джордж Цимбел, — он не так уж и ошибался. Мы не осмеливались произносить этого вслух, но многие из нас думали, что Эдди нарочно играет в прятки со смертью. Так оно и было». Действительно, ползая по дну окопа, кувыркаясь в небе или погружаясь под воду, Эд Файнгерш, не отрывавший глаза от видоискателя камеры, словно дразнил собственную смерть.

Боб, Джордж и подружки

В 1950-е годы Эдди начал пробовать себя в роли наставника, стремясь заразить своей страстью к фотографии и других. В 1950 году вместе с тогда не слишком известным фотографом Робертом Франком он выступил с лекцией. В июне 1951 года в «Виллидж-Камера-клаб» на Бэнк-стрит прошла выставка его работ, в ходе которой он подолгу беседовал с посетителями, излагая свое видение ремесла фотожурналиста. На каждой встрече такого рода он старался объяснить, что такое фотография, щедро делился советами и раздавал друзьям фотоаппараты. Конечно, оборудование стоит дорого, признавал он, но фотографы знают нужные ходы: в магазине «Ройал Тоун» им всегда делают скидку, а умелец Марти — золотые руки — приспособит вам любой объектив к любой камере. В записной книжке молодого нью-йоркского фотографа значился также телефонный номер некоего Луи — жуликоватого малого, сновавшего между Европой и Америкой и контрабандой ввозившего в страну фотоаппараты и линзы. В 1951 году Файнгерш купил у Луи 21-миллиметровый объектив восточногерманской фирмы «Цейсс». И преподнес его в подарок своему другу Цимбелу, который направлялся для прохождения военной службы в Западную Германию.

В ту пору Эд все еще жил в Бруклине. Он любил хорошо одеваться и покупал костюмы в магазине «Брук Бразерс», хотя вечно сидел без гроша. По мнению Джорджа, «Эд, учитывая его работоспособность, мог вполне прилично зарабатывать. Но деньги его не интересовали. Он тратил их не считая. Бывало, что у него не было пяти центов на метро и по утрам он пешком топал на работу через Бруклинский мост». Причины катастрофического состояния его финансов таят в себе загадку. Сегодня кое-кто выдвигает обвинения в адрес агентства «Пикс», которое не всегда достойно оплачивало труд одного из своих лучших фотографов.

Днем Эд мотался по съемкам, просиживал в лаборатории и бегал по редакциям. «Все крутилось в одном и том же квадрате. Например, мы несли очередной сюжет в «Newsweek». Если там не проявляли интереса, нам достаточно было пройти пару кварталов до редакции «Time», — вспоминает Джордж Цимбел. Друзья постоянно пересекались и, пользуясь случаем, показывали друг другу свои работы. Взаимные оценки выносились мгновенно и отличались строгостью и нелицеприятностью. «Фигня! — бушевал Эдди, стуча кулаком по столу. — Полное дерьмо!» Цимбел переводит взгляд за окно, где по мостовой идут монреальцы под зонтиками. «Это был Нью-Йорк! — улыбнулся он. — Мы говорили друг другу в глаза все что думали, без всяких выкрутасов. Вот этого-то мне здесь и не хватает. С тех пор как я перебрался в Канаду, меня не покидает чувство, что люди здесь вообще никогда и ничего не критикуют. Но в Нью-Йорке нам было не до вежливости! Что, кстати сказать, вовсе не мешало нам оставаться друзьями».

Что бы ни случилось днем, по вечерам они встречались в баре «Костелло». Из всех друзей Файнгерша самым близким был, конечно, Роберт Стайн — для своих Боб. Они играли в покер: Джордж Цимбел, Эдди, Сал и Эл Гроссманы, Гарри Виногранд. «Мы с Гарри играли так себе. Эдди — чуть получше, но тоже средне. А вот Боб! Его все боялись!» Пятьдесят лет спустя Боб вносит в этот комментарий свои коррективы: «Не понимаю, про что это толкует Джордж. Сроду мне в покер не везло!» Но Джордж не сдается: «Слушай его больше! Боб был в покере ас! Думаешь, чего он сейчас скромничает? Блефует, как всегда!» Друзья не виделись много лет. Совершая челночные рейсы между Монреалем и Коннектикутом, я словно участвую в их бесконечных разговорах в «Костелло». И уже усвоил: последнее слово всегда остается за Робертом.

На «гражданке» Стайн был главным редактором журнала «Argosy». В тридцать лет он перешел в «Redbook», а затем в «McCall's». «Когда я возглавил эти журналы, — объясняет он, — то хотел приблизить их к реальной жизни, сделать более правдивыми. Не только я один стремился к этому — все, что тогда происходило в Нью-Йорке, двигалось в том же направлении. Появилось независимое кино. Моррис Энгель выходил на улицу с маленькой камерой и снимал все, что привлекало его внимание. И, конечно, был джаз — музыка, почти целиком построенная на импровизации. Мы от нее с ума сходили...» В свои 86 лет Боб — активный пенсионер, у него свой блог в Интернете. Стены кабинета украшают фотографии Боба в компании с Джоном Кеннеди, с Марлоном Брандо. У него типично американский дом — нечто вроде шале, возведенного на лоне природы. Гостиная задумана как палуба, нависающая над небольшим водопадом. Пока мы беседуем, из-за окна доносится журчание воды. Садовник в бейсболке подстригает газон. «Я хорошо знаю, что эпоха 1950-х многими воспринимается как нечто скучное и лишенное выразительности. Стереотипный образ эры Эйзенхауэра: симпатичная мамаша в переднике неспешно готовит индейку и прислушивается, не едет ли папаша в черном костюме на своем седане. Все веселье началось в 1960-е. Но на самом деле мы тоже недурно развлекались. Да, конечно, была война. Но знаете что? Не будь этой войны, мне бы в жизнь не выбраться из Бронкса! Не забывайте: мы были первым поколением американцев, убежденных, что жизнь у нас будет лучше, чем у наших родителей. Различие между нами и следующим поколением бэби-бумеров в том, что мы не тратили время на пустое философствование! Все спали со всеми, но при этом ухитрялись сохранять какую-то невинность, что ли... Во всяком случае, никто не разглагольствовал о свободной любви и прочей мути...». Зная это, не приходится удивляться, что Эдди делил с друзьями не только фотокамеры. Как-то вечером у Боба раздался звонок: «Срочно дуй в «Костелло»! Эд звонил из бара, где проводил время в обществе Ронды Флеминг — восхитительной брюнетки с ногами от шеи, снимавшейся у Хичкока в «Завороженном». Впоследствии она блеснет в картинах «Когда город спит», «Из прошлого» и «Перестрелка в О.К. Коррал». Но, пока ее звездный час не пробил, начинающая старлетка не слишком-то задирала нос — во всяком случае, в тот вечер явно была настроена продолжить знакомство. «С чем тебя и поздравляю», — хмыкнул Роберт, не выпуская изо рта сигареты. «Ты не понял! Я чего тебе звоню-то? — Чтобы перекрыть шум бара, Эдди приходилось едва ли не кричать. — Со мной тут дохлый номер! Я сам только сейчас заметил — она меня чуть не на голову выше! Зато для тебя — в самый раз! Так что давай шевелись, одна нога здесь, другая там!» Понятия не имею, встретился ли Роберт в тот вечер с Рондой. Но думаю, что да.

Невысокий и тощий, Эдди не был писаным красавцем. Но он обладал веселым нравом и темпераментом. Приятели покатывались со смеху, когда он изображал Граучо Маркса. И женщины его любили. Их в его жизни — не считая мимолетных знакомств — было несколько. И каждая отличалась сильным характером.

Джулия Скалли сейчас живет в Верхнем Вест-Сайде. Стильная, образованная, сдержанная, независимая — этакая Катрин Денёв в американской версии, идеальное воплощение жительницы центральных кварталов Нью-Йорка, которую каждый мужчина мечтает пригласить на романтический ужин при свечах на крыше небоскреба. Едва переступив порог ее квартиры, я сразу вспомнил фильмы «Лора» и «Окно во двор». Сейчас начнет угощать коктейлем, подумал я: наверняка у нее наготове непременный сифон с содовой — из тех, что в комедиях 1950—1960-х всегда выпускают струю газировки не туда куда нужно и заливают новый костюм героя. Волосы ее посеребрила седина, но держится она по-прежнему величественно, как и полагается светской манхэттенской даме. Вот почему ее талантливо написанная автобиография «Не по переходу», вышедшая в 1998 году в издательстве «Рэндом хаус», так всех удивила. Джулия родилась в очень бедной еврейской семье, жившей в богом забытой деревне на севере Аляски. В 1952 году она приехала искать счастья в Нью-Йорк и сумела устроиться секретарем в редакцию журнала «Argosy». Здесь она свела знакомство с Робертом Стайном, который учил ее придумывать подписи к фотографиям, а также с другими фоторепортерами, в том числе с Эдом Файнгершем. Именно в квартире Джулии я в первый раз увидел лицо Эдди. Она щелкнула его на углу улицы, в позе а-ля Монти Клифт. И только тут до меня дошло: до чего же он молод! Молод, как поэтесса Сильвия Плат и герои Сэлинджера. Молод, как сама Америка, в те годы прямо-таки олицетворявшая идею молодости. Абсолютно всем — манерой держать в углу рта сигарету, зажимая ее губами, косым взглядом, брошенным в объектив, обаянием легкой потрепанности — Эд выражал сам дух 1950-х. Он был юным актером Джеймсом Дином — растрепанные волосы, руки в карманах, — стоящим посреди улицы, не обращая внимания на катящие мимо хромированные бродвейские авто. Он был первым представителем поколения кока-колы и первым сёрфингистом, воскресным днем спешащим на Кони-Айленд, он был ароматом хот-догов, попкорна и сахарной ваты, он был ночью, озаренной сиянием неона, барами Гринвич-Виллидж и клубами Гарлема, где до утра не смолкал звон бокалов. Эдди был молод, как молодо было его время. И ему, как и его времени, недолго оставалось жить — примерно десять лет. Мне захотелось увидеть Джулию глазами Эдди. Она опустила взгляд: «Конечно, он меня снимал, но я потеряла все снимки. А может, он мне их никогда и не давал...» Это Эдди подарил ей ее первый фотоаппарат и чуть ли не силой заставил посещать курсы Бродовича. «Как только книга Картье-Брессона «Фото из-за угла» вышла на английском — под названием «Решающий момент», — он бросился в книжный и преподнес ее мне. Не думаю, чтобы он всерьез интересовался чем-либо помимо фотографии. Сегодня я понимаю, сколь многим ему обязана». Благодаря Эдди она нашла свою судьбу. Но какой бы важной ни была для нее эта связь, продлилась она недолго. Начиная с 1953 года Джулия уже выставляла свои работы в Музее современного искусства. В 1956 году она стала одним из столпов журнала «U.S. Camera», а в начале 1960-х возглавила редакцию журнала «Camera-35». «Мне кажется, главной особенностью Эдди и других фотографов его поколения была их маниакальная честность. Она проявлялась во всем: в их отношениях между собой, в том, как они критиковали друг друга — предельно откровенно, без всяких белых перчаток. Но больше всего она проявлялась в их отношении к свету. Эдди работал исключительно с естественным освещением. Его техника «доступного света» заключалась в том, чтобы никогда ничего не менять, никогда ничего не подстраивать, оставаться честным по отношению к свету и реальности». Именно таким, честным способом самый безбашенный из фотографов своего поколения весной 1955 года поймал в кадр лицо Мэрилин Монро.

«Как ни странно, но при всей нашей любвеобильности никто из нас не отпустил ни одной шуточки в адрес Мэрилин, ни разу не прошелся на ее счет, — говорит Боб. — Я провел рядом с ней немало времени, но не почувствовал никакого влечения, никакого сексуального притяжения — а в то время это было совсем на меня не похоже, уж вы мне поверьте! Думаю, что и Эдди относился к ней примерно так же». Здесь следует уточнить, что Эдди в ту пору был страстно влюблен в другую женщину — журналистку и писательницу-феминистку Кэрол Л. Он обхаживал ее долгие месяцы, если не годы, убеждая, что она должна полюбить его так же, как он любит ее. Он предлагал ей руку и сердце, однако встретил решительный отпор. «Он болезненно переживал этот отказ, и я думаю, что главной тому причиной было крушение его надежд на «нормальную» жизнь в кругу семьи. В глубине души он всегда подозревал, что не создан для семейной жизни, и это страшно его мучило». Целиком поглощенный Кэрол, Эдди не обратил ни малейшего внимания на не слишком яркую Роберту Б., работавшую в редакции секретарем. Девушка, которую все звали Бобби, отличалась скромностью и некоторой замкнутостью. Уж она-то согласилась бы принять его таким, каким он был, со всеми его достоинствами и недостатками. Но он ее не замечал. А может, храня верность своему принципу во всем быть честным, не хотел ее обманывать. Ибо в «доступном свете» Роберта совсем ему не нравилась.