Чтение онлайн

— Правда, — сказал Камье, — и наша концепция относительно того, что является лишним, вряд ли могла за один день измениться. Откуда же тогда наше беспокойство?

— Ну, откуда? — сказал Мерсье.

— От предчувствия, — сказал Камье, — если я правильно помню, что вышеупомянутый сак содержал что— то, необходимое для нашего спасения.

— Но мы знаем, что это не так, — сказал Мерсье.

— Тебе знаком едва различимый молящий голос, — сказал Камье, — который время от времени несет нам чепуху о прежних жизнях?

— Я все больше путаю его, — сказал Мерсье, — с тем, что пытается одурачивать меня, будто я пока еще не умер. Но я тебя понял.

— Словно бы существует примерно такой же, — сказал Камье, — шептавший не переставая последние двадцать четыре часа: сак! Ваш сак! Теперь наша с тобой откровенность сделала это совершенно очевидным.

— Я не припоминаю ничего подобного, — сказал Мерсье.

— Следовательно, нам нужно, — сказал Камье, — если уж не найти его, то по крайней мере искать его. И велосипед. И зонт.

— Я не понимаю, почему, — сказал Мерсье. — Почему не один только сак, если интересует нас один только сак?

— Я тоже не понимаю, почему, — сказал Камье, — именно почему.

— Когда причина от меня ускользает, — сказал Мерсье, — я начинаю беспокоиться.

Тут Камье в одиночестве намочил брюки.

— Мерсье не посмеется вместе с Камье? — сказал Камье.

— Только не в этот раз, — сказал Мерсье.

— Эту вещь, которая, мы считаем, нам необходима, — сказал Камье, — которой мы некогда обладали и больше не обладаем, мы полагаем находящейся в саке как в том, что содержит в себе. Но, рассуждая далее, ничто не доказывает, что она не заключена в зонте или не привязана к какой-нибудь части велосипеда. Мы знаем только, что когда-то она у нас была, а теперь ее нет. И даже этого мы не знаем наверняка.

— Вот тебе, пожалуйста, и посылки, — сказал Мерсье.

— Все сводится тогда к чему— то неизвестному, — сказал Камье, — что не обязательно находится в саке, но что, возможно, сак данного типа даже не может вместить, велосипед, например, как таковой, или зонт, или и то и другое. Но по какому признаку мы распознаем истину? По возросшему ощущению благополучия? Маловероятно.

— Я видел странный сон этой ночью, — сказал Мерсье, — я был в лесу со своей бабушкой, и она.

— В высшей степени маловероятно, — сказал Камье, — но скорее, может быть, постепенное чувство облегчения, растянутое во времени, достигающее пароксизма через две или три недели, так что мы не сможем знать, чем именно оно обусловлено. Пример блаженства в неведении. Блаженство — в возвращении необходимого блага, неведение относительно его природы.

— Она несла свои груди в руках, — сказал Мерсье, — держала их за соски пальцами, указательным и большим. Но к несчастью .

Камье пришел в ярость, в притворную ярость, ибо в настоящую ярость с Мерсье Камье не мог бы прийти. Мерсье же сидел, разинув рот. Неведомо откуда взявшиеся капли блестели в серых колтунах его бороды. Пальцы мяли громадный костистый нос, на котором едва не лопалась красная кожа, украдкой порылись в черных ямах, потянулись разведать обстановку на покрытых рытвинами щеках, возвратились обратно. Пепельные глаза ошеломленно таращились в пространство. Чело, глубоко изборожденное крылообразными морщинами, обязанными в меньшей степени размышлениям, нежели хроническому изумлению, чело это было, возможно, в конечном счете, этой нелепой головы наименее нелепой деталью. Завершалось оно невероятно взъерошенной массой грязных волос всех оттенков, от пакли до снега. Уши — о, нет.

Мерсье нечего было сказать в свою защиту.

— Ты просишь объяснить, — сказал Камье, — я так и делаю, а ты не слушаешь меня.

— Это мой сон снова овладел мною, — сказал Мерсье.

— Да, — сказал Камье, — вместо того, чтобы слушать, ты рассказываешь мне свои сны. А ты ведь помнишь наш уговор: ни в коем случае не сообщать друг другу снов. То же касается и цитат. Ни при каких обстоятельствах ни снов, ни цитат. Он встал. Ты в силах идти? — сказал он.

— Нет, — сказал Мерсье.

— Камье идет добывать тебе пищу, — сказал Камье.

— Иди, — сказал Мерсье.

Крепкие немного кривые ноги вмиг донесли его, выше пояса сама ракрепощенность и свобода, до деревни, вот поступок. Мерсье, в одиночестве, спрятавшись за насыпью, колебался между двумя своими обычными склонностями, не зная, в какую впасть. Впрочем, результат все равно был бы один и тот же. В конце концов он сказал: — Я, Мерсье, один, болен, в холоде, в сырости, старый, полубезумный, некуда идти, некуда возвращаться. Он быстро, с тоской, оглядел жуткое небо, омерзительную землю. В твои— то годы, — сказал он. Другой поступок. Невещественный.

— Я чуть не ушел, — сказал м-р Конэйр, — уже не надеялся.

— Джордж, — сказал Камье, — пять сэндвичей, четыре завернуть, один отдельно. Видите, — сказал он, снисходительно обернувшись к м-ру Конэйру, — я все продумал. Ибо один, который я съем здесь, даст мне силы вернуться с четырьмя оставшимися.

— Софистика, — сказал м-р Конэйр. — Вы отправляетесь со всеми пятью, завернутыми, чувствуете дурноту, разворачиваете, достаете один, восстанавливаете силы, спешите с оставшимися дальше.

Камье вместо ответа принялся есть.

— Вы избалуете его, — сказал м-р Конэйр. — Вчера пирожные, сегодня сэндвичи, завтра корки, а в четверг — камни.

— Горчицы, — сказал Камье.

— Прежде чем покинуть меня вчера, — сказал м-р Конэйр [30] , — ради вашего вопроса жизни и смерти, вы назначили мне встречу здесь, в этом самом месте, в этот самый день. Я прибываю, спросите у Джорджа в каком состоянии, со своей неизменной пунктуальностью. Я жду. Понемногу меня одолевают сомнения. Мог я перепутать место? День? Час? Я разоткровенничался с барменом. Я узнаю, что вы где-то наверху со своим компаньоном, больше того, что ваша парочка некоторое время назад погрузилась в пьяный ступор. Я взываю к безотлагательности моего дела и прошу, чтобы вас разбудили. Ни за что, вас нельзя беспокоить ни в коем разе. Вы заманили меня сюда и принимаете меры, чтобы не дать мне встретиться с вами. Я внял совету. Подождите, они скоро спустятся. И я безвольно жду. Вы скоро спускаетесь? Ха! Я возобновляю атаку. Разбудите его, скажите ему, м-р Конэйр внизу. Как же! Желания гостей священны. Я угрожаю. Они смеются мне в лицо. Я пытаюсь добиться своего. Силой. Они заступают мне путь. Тайком я крадусь вверх по лестнице. Они настигают меня. Я встаю на колени. Всеобщее веселье. Они подстрекают меня выпить, остаться на обед, остаться на ночь. Я увижу вас утром. Мне скажут, когда вы спуститесь. Зал наполняется. Работники, коммивояжеры. Меня уносят. Прихожу в себя на кушетке. Семь утра. Вы ушли. Почему мне не сказали? Никто не знает. Когда вы ушли? Никто не знает. Ждут ли вас обратно? Никто не знает.

Камье поднял воображаемую кружку, согнув пальцы, словно держал в них то, что обозначал. Настоящую он медленно осушил в одну тягу, затем схватил свой сверток и направился к дверям. Там он обернулся.

— М-р Конэйр, — сказал он, — я приношу свои извинения. Вчера был момент, когда вас было очень много в моих мыслях. Потом неожиданно пуф-ф! — и больше нет, исчезли, совершенно. Как будто вас никогда и не было, м-р Конэйр. Нет, не так, как будто вы перестали быть. Нет, тоже не так, как если бы я не знал о том, что вы были. Не истолкуйте того, что я сказал, в дурную сторону, м-р Конэйр, я не хотел вас обидеть. Но дело в том, что я неожиданно понял, моя работа закончена, я имею в виду работу, которой я известен, и это было ошибкой, думать, будто вам следует присоединиться ко мне здесь, хотя бы только на одно мгновение. Я еще раз приношу свои извинения, м-р Конэйр, и я прощаюсь с вами.

— А моя сучка! — воскликнул м-р Конэйр.

— Ваша давняя домашняя любимица, — сказал Камье. — Вам не хватает ее. Вы бы дорого заплатили — что слывет за дорого — чтобы ее вернуть. Вы не понимаете своей выгоды.

Он ушел. М-р Конэйр последовал было за ним. Но он уже давно боролся с нуждой. Вернувшись со двора, он вышел на улицу и посмотрел вокруг, затем возвратился в зал, где такое уныние охватило его, что он заказал еще джина.

— Моя маленькая сучка! — простонал он.

— Ну, ну, — сказал Джордж, — найдем вам другую.