Чтение онлайн

— Принцесса! — простонал м-р Конэйр. — У нее улыбка была почти человеческая!

Еще один побоку, более-менее удачно.

М-ра Гаста нигде не было видно, что вполне понятно, поскольку он искал подснежники в маленьком лесочке, подснежники на венок Патрику.

Дуй, дуй, злой ветер.

Терезы тоже нигде не было видно, не сказать, что к сожалению, Терезы нигде не было видно.

Мерсье не соглашался есть, но Камье заставил его.

— Ты зеленый, — сказал Камье.

— Я думаю, меня сейчас стошнит, — сказал Мерсье.

Он не ошибся. Камье поддерживал его.

— Тебе будет лучше без этого, — сказал Камье.

И действительно, понемногу Мерсье стало лучше — лучше, чем до того, как стошнило.

— Это все мрачные мысли, которые крутились у меня в голове, — сказал Мерсье, — с тех пор, как ты ушел. Я даже думал, не покинул ли ты меня.

— И оставил тебе плащ? — сказал Камье.

— Есть все основания покинуть меня, я знаю, — сказал Мерсье. — Он задумался на мгновение. — Поэтому Камье не покидает Мерсье, — сказал он.

— Ты можешь идти? — сказал Камье.

— Я пойду, будь уверен, — сказал Мерсье. Он встал и сделал несколько шагов. Ну как? — сказал он.

— Плащ, — сказал Камье, — почему бы не бросить его? Что в нем хорошего?

— Он смягчает действие дождя, — сказал Мерсье.

— Саван, — сказал Камье.

— Ты заходишь слишком далеко, — сказал Мерсье.

— Хочешь знать мое настоящее мнение? — сказал Камье. — Тот, на ком он надет, не менее жалок духовно и физически, чем тот, на ком его нет.

— Что-то в этом есть, — сказал Мерсье.

Они разглядывали плащ — как он там лежит, распластанный, возле насыпи. Он выглядел освежеванным. Трепеты клетчатой подкладки, чья призрачная ткань, казалось бы оторванная уже повсюду, еще держалась в районе плечей. Более бледное желтое отмечало участки, где сырость пока насквозь не просочилась.

— Уйдем отсюда, — сказал Камье.

— Откинем его? — сказал Мерсье.

— Пускай лежит, где лежал, — сказал Камье, — не нужно лишних усилий.

— Я хотел бы его швырнуть, — сказал Мерсье.

— Пускай лежит там, — сказал Камье. — Следы от наших тел скоро исчезнут. Под действием солнца он съежится, как мертвый лист.

— Мы могли бы его закопать, — сказал Мерсье.

— Не будь сентиментальным, — сказал Камье.

— Иначе кто-нибудь придет и заберет его, — сказал Мерсье, — какая-нибудь вшивая скотина.

— А нам какая забота? — сказал Камье.

— Правда, — сказал Мерсье. — Но все-таки.

Камье зашагал прочь. Чуть погодя Мерсье нагнал его.

— Ты можешь опереться на меня, — сказал Камье.

— Не сейчас, не сейчас, — сказал Мерсье раздраженно.

— Что ты все время оглядываешься? — сказал Камье.

— Он шевелится, — сказал Мерсье.

— Прощается с нами, — сказал Камье.

— Мы, случаем, ничего не оставили в карманах? — сказал Мерсье.

— Пробитые билеты всех сортов, — сказал Камье, — горелые спички, газетные клочки, на полях у которых стершиеся планы неотменимых рандеву, классическую одну десятую тупого карандаша, комки использованной туалетной бумаги, несколько дырявых гондонов, пыль. Жизнь, одним словом.

— И нам ничего не может понадобиться? — сказал Мерсье.

— Ты что, не слышал, что я сказал? — сказал Камье. — Жизнь [31] .

Они немного прошли в молчании, как время от времени имели обыкновение.

— Потратим хоть десять дней, если потребуется, — сказал Камье.

— Транспортом больше не пользуемся? — сказал Мерсье.

— То, что мы ищем, не обязательно должно быть на краю света, — сказал Камье, — так что пусть нашим девизом станет.

— Ищем? — сказал Мерсье.

— Мы странствуем не из любви к странствиям, насколько я знаю, — сказал Камье. — Можно быть мудаками, но не до такой же степени.

Он бросил холодный взгляд на Мерсье.

— Не давись, — сказал он. — Если тебе есть, что сказать, скажи сейчас.

— Я думал кое-что сказать, — сказал Мерсье, — но по зрелом размышлении оставлю это при себе.

— Эгоистичная свинья, — сказал Камье.

— Продолжай ты, — сказал Мерсье.

— На чем я остановился? — сказал Камье.

— Пусть нашим девизом станет, — сказал Мерсье.

— Ах да, — сказал Камье, — lente, lente [32] , и осмотрительность, с уклонениями вправо и влево и внезапными изменениями курса. И без малейших колебаний останавливаться, на целые дни и даже недели в конце концов. Вся жизнь перед нами, весь, то есть, оставшийся нам от нее чинарик.

— На что там сейчас похожа погода? — сказал Мерсье. — Если я посмотрю вверх, я упаду вниз.

— Похожа, на что всегда похожа, — сказал Камье, — с той маленькой разницей, что мы начинаем к этому привыкать.

— Мне показалось, я почувствовал капли на щеках, — сказал Мерсье.

— Ободрись! — сказал Камье. — Мы приближаемся к станции проклятых, я уже вижу шпиль.

— Слава Богу, — сказал Мерсье, — теперь мы сможем немного отдохнуть.

День наступил наконец, когда — только подумать! — опять город, сперва предместья, затем и центр. Представление о времени они уже утратили, но все указывало на воскресенье или еще по какому-нибудь случаю выходной: улицы, звуки, прохожие. Темнело. Они рыскали по центру и не знали, куда им направиться. В конце концов, по предложению Мерсье, чья, похоже, наступила теперь очередь быть вожатым, они двинулись в «У Хелен».

Хелен была в постели, немного нездорова, но поднялась тем не мене и впустила их, не без того, чтобы крикнуть сперва из-за двери: Кто это? Они рассказали ей о последних событиях, о своих надеждах, как разбитых вдребезги, так и еле теплящихся. Они описали, как их преследовал бык. Она вышла из комнаты и принесла зонт. Камье проделал с ним все положенные манипуляции.

— Но он в порядке, — сказал Камье, — в полном порядке.

– Я его починила, — сказала Хелен.

– Пожалуй, если такое возможно, даже в более полном, чем прежде, — сказал Камье.