Мерси, камарад!
Шрифт:
Подполковник почувствовал, как кровь отлила у него от лица. «Этот Вестендорф способен на многое… Неужели так вообще можно поступать с немецким офицером, как поступают со мной?..»
— Я вам только слегка напомнил о вещах, с которыми вы имеете возможность познакомиться вне стен этой комнаты. Все мы люди. И от нас ждут результатов нашей работы, подчас торопят…
Мойзелю показалось, что Вестендорфа преследует какая-то навязчивая идея. «Интересно, что он за человек? Как он ведет себя со своей женой, с друзьями. Да и есть ли у него друзья?»
— Я вижу, что вы в настоящий момент потеряли дар речи, Мойзель. Тогда мы с вами сейчас расстанемся и встретимся вновь во время подписания ваших показаний. О вашем отъезде в Германию пока не может быть и речи. А если вам придет в голову желание спросить меня о том, в чем лично для меня заключается счастье… — Оберштурмбанфюрер усмехнулся и продолжал: — Поймать человека, который действует в целой цепи себе подобных, дело не такое уж и трудное. Такого везде можно поймать… Заставить его говорить тоже отнюдь не трудно. Но превратить его в ничтожество, в тварь, которая пакостит даже себе, это, я вам скажу, Мойзель, прекраснее любви. Я, например, в таких случаях испытываю удовольствие, которое нельзя сравнить ни с чем. Людей можно терпеть только тогда, когда их презираешь!
На лбу Мойзеля обозначилась глубокая морщина. Ему снова почудилось, что он уловил звуки боя. Показалось, что он даже слышит разрывы ручных гранат. Однако подвал, в который его заточили, был настолько глубок, что никакие звуки не проникали в него.
— Видите ли, Мойзель, еще несколько дней назад фюрер распорядился, чтобы наши части СС и СД были передислоцированы дальше в восточные районы, однако я все еще нахожусь здесь. Нашей штаб-квартиры на Рю-де-Сос, которая там находилась в течение нескольких лет, более не существует. Сейчас мы расположились в этом маленьком захудалом особняке, в который залетают редкие птички. Я ждал здесь исключительно вас, и ждал для того, чтобы довести все до конца. Вы слушаете меня?
«Почему я раньше не замечал, насколько прогнила эта система», — устало подумал Мойзель.
Когда гауптшарфюрер схватил Мойзеля за руку, подполковнику вдруг пришла в голову мысль, что всего двое суток назад он вырвался из фалезского мешка, чтобы попасть в лапы самой смерти.
Более четырех лет парижане жили под игом фашистских оккупантов, перенося голод, постоянные преследования, измену и унижения. В тюрьме Фресен томилось более трех тысяч политических заключенных. Столица получала электроэнергию лишь на полчаса. Комендантский час, ночные облавы, флаг со свастикой на Эйфелевой башне. Четыре года в городе не слышали колокольного звона и пения «Марсельезы». Все чаще и настоятельнее перед каждым французом вставал вопрос, примкнуть ли к движению Сопротивления или к коллаборационистам, уйти в подполье или оказаться депортированным.
А в последнее время на улицах Парижа появились пулеметные гнезда, построенные рабочими из организации Тодта.
В номере нелегальной газеты «Юманите» от 15 августа 1944 года появилась статья секретаря ЦК Коммунистической партии Франции Жака Дюкло «Битва за Париж», которая заканчивалась следующим призывом:
«Парижанки и парижане, молодые и старые, все на борьбу с врагом, какими бы способами она ни велась! Пусть в нашей столице, в сердце Франции, разгорится огонь всеобщей забастовки, огонь народного восстания! Это поможет нам в короткий срок выиграть битву за Париж и приблизить час полного освобождения нашего отечества».
16 августа произошел первый взрыв, поднявший на ноги почти всю парижскую полицию. В ход пошло всевозможное оружие.
Остановился весь железнодорожный транспорт, парализованный забастовкой. 18 августа забастовали металлисты, текстильщики и почтовые служащие. Парижский комитет освобождения и Всеобщая конфедерация труда призвали население столицы к оружию. Был выброшен лозунг: «Беспощадный бой захватчикам!»
Положение осложнялось тем, что гитлеровское командование, оставляя Францию, запланировало взорвать сорок пять мостов через Сену.
В ночь на 19 августа три тысячи патриотов атаковали парижскую префектуру, захватили и превратили в неприступную крепость Иль-де-ля-Сите. По городу разъезжали автомашины с лозунгами Французской коммунистической партии, призывавшими парижан к оружию.
Восстание парижан проходило организованно. Оно было подготовлено начальником штаба Внутренних вооруженных сил (ФФИ) парижского района коммунистом полковником Анри Роль-Танги. В «лесных лагерях» в полной боевой готовности стояли хорошо вооруженные соединения, ожидавшие только сигнала к началу восстания. Этой же ночью части ФФИ с боем захватили мэрию, здание военного министерства, Дворец правосудия и еще много важных правительственных учреждений в самом центре Парижа. А на следующий день восставшие повсеместно атаковали оккупантов, захватили оружие, а к вечеру уже контролировали более половины районов города.
Соглашение о прекращении огня до 12.00 23 августа с самого начала было не более как фикцией, так как стрельба нигде не была прекращена. Начало конца гитлеровской оккупации Франции характеризовалось двойной игрой фашистов: когда фалезский мешок оказался в некоторой степени сужен, гитлеровский посол в Париже Абец потребовал военной помощи для охраны французского правительства Виши от собственных подданных при его эвакуации!
Двадцать две тысячи солдат, преимущественно из соединений СС, имея девяносто тяжелых зенитных орудий и сотню танков «тигр», стояли в городе и на берегах Сены.
В ночь на 21 августа, когда тела Жозефин Ледук и радиста Леона Левалуа погребли в нормандской земле, а лейтенант Тиль оказался в одном из американских лагерей, парижское радио, все еще находившееся в руках гитлеровского командования, передало следующее объявление военного коменданта:
«Безответственные элементы в Париже подняли оружие против оккупационных властей. Восстание будет немедленно подавлено!»
Однако на самих восставших парижан оно оказало совсем не то действие, на которое надеялись фашисты. Оно еще более воодушевило французских патриотов на борьбу против оккупантов. Вновь вышедшие газеты печатали на своих страницах воззвание, подписанное Роль-Танги, которое заканчивалось страстным призывом, родившимся еще во времена Великой французской революции: «На баррикады! На баррикады!»
На парижских улицах, как грибы после дождя, стали появляться баррикады. Начались уличные бои, перестрелки, рукопашные схватки. Патриоты штурмовали мэрию, здание полиции, занимали общественные учреждения. Все чаще и чаще на стенах домов появлялся трехцветный французский национальный флаг.
22 августа восстание в столице развернулось во всю силу. Эйзенхауэр отдал главнокомандующему ФФИ генералу Пьеру Кенигу подробный приказ, категорически запретив какие бы то ни было вооруженные выступления без его на то согласия. Кениг обратился к своим соотечественникам по радио с призывом, в котором были такие слова:
«Самая большая опасность для Парижа возникнет тогда, когда население поддастся на призыв к восстанию».
И хотя генерал прекрасно знал, что парижские рабочие идут на фашистские пулеметы и танки с одними пистолетами и карабинами, он все же запретил англичанам сбросить парижанам специальное вооружение, так как боялся, что «оружие попадет в руки коммунистов».
Гитлеровские танки со свастикой на борту обрушились на восставших, чье мужество и самоотверженность противостояли броне. Кровь лилась рекой.