Мерси, камарад!
Шрифт:
Около 2 часов ночи Мойзель выехал на позицию 5-й батареи, чтобы лично посмотреть, что там делается. Однако с командиром этой батареи обер-лейтенантом Нойманом Мойзелю удалось встретиться не на КП, а на дороге, по которой командир полка ехал на батарею. Нойман шел, шатаясь из стороны в сторону, и как ни в чем не бывало напевал песенку «О своей любимой». И все это в то время, когда в дивизионе объявлена учебно-боевая тревога!
Мойзель сделал знак шоферу, чтобы тот остановил машину. Распевающий обер-лейтенант нес на себе велосипед. Шел он, судя по направлению, к себе на батарею.
Мойзель полюбопытствовал, куда так поздно держит путь командир батареи с велосипедом на плече, когда уже целый час как объявлена тревога.
Обер-лейтенант Нойман спокойно доложил, что идет на ОП батареи и что никаких происшествий не случилось. Разговаривая с командиром полка, он так и забыл снять велосипед с плеча. Язык у него сильно заплетался.
— А что с вашим велосипедом?
— Цепь у него соскочила.
— Ах вот, оказывается, почему вы его на себе несете… — произнес Мойзель, покачав головой, и приказал шоферу ехать дальше. Про себя же он решил хорошенько проучить офицера, чтобы у него в будущем пропала охота пьянствовать.
Капитан Альтдерфер по желанию полковника, командира пехотного полка, люди которого как раз находились на побережье, взял командование батареей в свои руки: как-никак боевая стрельба — всякое может случиться.
Приказав установить взрыватель двойного действия, Альтдерфер скомандовал «Огонь!» основному орудию батареи.
Проверяющие прильнули к грязному окну хижины, которая на время учений превратилась в своеобразный командно-наблюдательный пункт. Раздался резкий хлопок, однако на ночном небе никто ничего не заметил. Согласно Курсу стрельб капитан уменьшил дальность стрельбы на четыреста метров. Снова выстрел, однако ватного облачка и на этот раз никто не заметил.
Третий снаряд разорвался как раз над самой хижиной, и от взрывной волны в ней вылетели все стекла. Пехотный полковник к тому же обнаружил в своем совершенно новеньком «оппеле» две пробоины от осколков. Недовольный, он сухо попрощался с Мойзелем и удалился восвояси.
Командир полка решил дать новую вводную, сказав, что «противник» предпринял прорыв на новом участке, и спросил, как следует поступить в данной обстановке. На сей раз действовать было приказано 4-й батарее. При этом стрелять приказывалось снарядами с взрывателем ударного действия. Цель была указана возле устья небольшой речушки — метрах в ста от побережья.
Взять бинокль подполковник отказался, сказав, что он прекрасно увидит разрыв и невооруженным глазом.
Лейтенант Тиль разглядел место взрыва снаряда, который шлепнулся в открытом море в шестистах метрах от цели.
После этого подполковник Мойзель приказал прекратить стрельбу и собрать всех офицеров дивизиона на занятие по тактике, которое продолжалось очень долго. Опрошены были все офицеры поголовно. Закончилось занятие двухчасовым разбором — все это время говорил только Мойзель, а затем «разгромленная армия» была распущена по своим местам.
Подполковник Мойзель наотрез отказался от небольшой закуски, которую ему предложил Альтдерфер в замке Ля Вистул. Целый час Мойзель ехал по крутому пустынному берегу, поросшему пиниями, смотрел на голубизну моря, на узкую полоску земли, а сам думал о секретном приказе Роммеля, согласно которому на юге Франции в группе армий «Г» в настоящее время «созданы не только отдельные опорные пункты, а целая оборонительная зона». По поводу такого чересчур оптимистического заявления сказать было нечего, разве только покачать головой, потому что можно было проехать десяток километров и не встретить ни одного немецкого солдата. Группа армий «Г» находилась под командованием генерал-полковника Бласковица, хорошо зарекомендовавшего себя во время Польского похода, но ведь сейчас не то время, а лето сорок четвертого года! В эту группу армий входила и 1-я армия, разбросанная от Бретани до Пиренеев, и 19-я армия, в которую входил и полк Мойзеля; эта армия располагалась вдоль всего Средиземноморского побережья вплоть до Альп и границы Швейцарии. Один-единственный укрепленный район на многие тысячи километров находился в дельте реки Роны, которая была затоплена и потому считалась неприступной. На остальных участках имелись лишь отдельные крошечные огневые точки.
Неожиданно Мойзель решил проверить и 6-ю батарею, которой еще недавно командовал Генгенбах, на место которого еще никто не прибыл. Порядка не было и здесь, и командир полка, настроение которого совсем упало, решил, что день 6 июня — самый плохой в его жизни.
Мойзель пытался проанализировать события последних дней: «Генгенбах переведен в другую часть, хотя никто не спросил меня, командира полка, о том, что думаю я по этому поводу. Это обделал Альтдерфер при помощи Круземарка, который назначил его командиром дивизиона, хотя этот Альтдерфер никогда не командовал батареей в военных условиях. Сегодняшние стрельбы показали это нагляднее всего. У генерала и Альтдерфера есть какие-то общие дела, но страдаю от этого прежде всего я сам. Я командир полка, но это ничего не значит, Круземарк по сей день звонит сюда, как «в свой полк», об этом он сам, не стесняясь, говорит. У Круземарка с Альтдерфером уже давно есть какие-то делишки. А что я и Грапентин можем поделать? Я самый лучший артиллерист в дивизии, грамотнее своего предшественника, однако у меня нет связей в верхах, и авторитетом у командования дивизии я не пользуюсь. Грапентин же в артиллерии еще новичок, и с ним каши не сваришь».
Приехав в свою виллу, подполковник Мойзель был удивлен, не застав там Грапентина. Никто не знал, куда он делся и где его можно найти.
Мойзель прошел в кабинет. Завтрак для него был уже приготовлен. И хотя было еще раннее утро, масло от жары размякло, а яйца оказались переваренными.
«Ну и паршивый же сегодня день, это шестое июня», — еще раз подумал подполковник и включил радио. Сначала передавали марши, а потом голос диктора произнес: «Передаем сообщение из ставки фюрера. Командованию вермахта стало известно, что…» — Мойзель взглянул на часы, которые показывали 9 часов 8 минут.
«…Прошедшей ночью, — продолжал читать диктор, — противник предпринял высадку крупного десанта в Западной Европе, к чему он давно и тщательно готовился. При поддержке бомбардировочной авиации на побережье, занятом нашими войсками, противник выбросил во многих местах на участке между Гавром и Шербуром крупные силы парашютнодесантных войск. Одновременно с выброской воздушного десанта при поддержке военно-морских сил высажен крупный морской десант. В местах высадки десанта идут ожесточенные бои».
Мойзель, обессиленный, упал на стул. Вторжение совершилось! Так вот, оказывается, почему командование требовало от них, находившихся на Средиземноморском побережье и занимавшихся формированием частей, скорейшего обучения и сколачивания подразделений. Выходит, оно ждало вторжения и готовилось к нему. И хотя все ждали этого вторжения, ждали ежечасно, оно все же оказалось внезапным. Сообщение ставки было ясным: противник произвел высадку крупных сил с воздуха и со стороны моря. Отбить противника не удалось. Значит, разрекламированный Атлантический вал не сдержал продвижения врага. Ожесточенные бои! Уж раз об этом официально сообщают по радио, то так оно и есть. Теперь можно ожидать, что на участок побережья между Гавром и Шербуром будут переброшены новые части и соединения.
Но сообщение по радио заставило Мойзеля задуматься и о другом: «Вторжение произошло прошедшей ночью, началась крупная стратегическая операция, однако до сих пор из штаба дивизии по этому поводу не было никаких указаний. Неужели там об этом ничего не знают? Ведь там имеется прекрасно оснащенный техникой батальон связи! А известить о случившемся командиров полков — дело не такое уж и сложное».
Подумав об этом, Мойзель начал звонить в штаб подполковнику фон Венглину, который, как было известно, тоже находился в прекрасных отношениях с генералом Круземарком.