Чтение онлайн

Он стоял, все такой же светлый и красивый, а ему улыбалась она — рыжая незнакомка. Не Ждана. Рыжая что-то сказала, и Богдан рассмеялся и протянул ей кусочек белого хлеба, совсем как мне в наши нередкие короткие встречи. В груди что-то больно укололо, и сердце снова забилось, как пойманный в силки зверь — яростно стремясь наружу. А потом рядом с щербатой улыбкой и васильковыми глазами появились еще одни — похожие как две капли воды друг на друга. И сердце остановилось вновь.

Богдан, наверно, что-то почувствовал, потому что вдруг повернулся ко мне — и наши взгляды встретились. Мне стало трудно дышать. Я попыталась натянуть на лицо улыбку, но, видимо, у меня не вышло. Богдан спрыгнул с телеги и, взлохматив свои волосы цвета ржи, шагнул ко мне. Его двойник обернулся, окинул меня быстрым взглядом с ног до головы, а потом, словно не найдя во мне ничего интересного, снова повернулся к рыжей, обнимая ее за талию и прижимая к себе так крепко, что казалось — она вот-вот сломается. Но рыжая только звонко смеялась и прижималась к нему еще сильнее.

— Это… Это… — слова застревали в горле, и я так и не смогла выдавить из себя ни одного.

— Это мой двоюродный брат и его невеста.

Богдан внимательно смотрел мне в глаза, словно что-то искал в них. В его же я видела лишь пустоту и холод.

— Но вы так похожи…

— Похожи. В детстве нас часто путали, — он провел рукой по волосам, как делал всегда, когда нервничал. И я больше не верила холоду в его глазах.

— Но почему я его никогда не видела?

Я не понимала, что происходит. Мир рушился на моих глазах, пересобирался и снова рушился.

— Мне было три, когда родители Бажена переехали и увезли его с собой. А месяц назад он приехал, чтобы пригласить нас на свадьбу и познакомить с невестой. Да вот, задержался немного, — Богдан неловко усмехнулся, и губы его дрогнули.

— И тогда, у мельницы…

— Был он, — закончил за меня Богдан.

Я закрыла глаза, чувствуя, как пытаются пробиться сквозь веки подступающие слезы. Противно защекотало в носу. Я будто смотрелась в разбитое блюдце, пыталась собрать осколки воедино, но тонкая паутинка никак не хотела зарастать, и мир так и не становился прежним. Расколотое на части уже никогда не станет прежним. И от этой мысли хотелось умереть.

— Но как, откуда я могла знать!

Слезы все-таки хлынули из глаз. Я знала, что выгляжу сейчас глупо, нелепо, жалко. Но мне было все равно. Я потеряла подругу. Я потеряла Богдана. И во всем виновата сама.

— Ты могла просто поверить, — его голос был тихим, — если бы любила, то поверила бы.

И его слова упали камнем между нами.

— Но…

Он не дал мне договорить.

— Вета, без доверия нет любви. Жалко, что я для тебя остался просто соседским мальчиком, который таскает для тебя у отца хлеб.

Он снова грустно усмехнулся. И от этой тихой усмешки мне стало так тоскливо, что захотелось выть в голос.

— Я… — я теребила в пальцах косу, старательно ловя его взгляд. — Я люблю тебя.

Признание произнесла тихо. Никогда и никому раньше я не говорила этих слов. Сердце, еще на что-то надеющееся, трепыхнулось в груди.

— Прости, но… — Богдан запнулся, подбирая слова. Затем набрал в грудь побольше воздуха и выпалил. — Я не верю в такую любовь.

И, кинув на меня последний взгляд, ссутулился и пошел прочь. А я стояла, стараясь не побежать следом. Моя гордость — все, что у меня осталось, но… Нужна ли она, когда внутренности скручивает от боли?

Долго страдать мне не дали. Отец вернулся, и мне пришлось помогать раскладывать товар. Иногда я не выдерживала и бросала взгляд в сторону хлебного прилавка — Богдан, будто ничего не случилось, улыбался взрослым, шутил с детьми, смеялся над братом. А меня не смешили ни скоморохи с медведями, ни игра на балалайке, ни танцы запойных. Во мне не осталось ни света, ни надежды, ни воздуха. Лучше бы я на самом деле умерла.

— Вета…

Ждана тронула меня за плечо, понимающе глядя на синюю ленту, которую я продолжала сжимать в руке. И от этого прикосновения струна внутри лопнула. Я убрала ленточку снова на дно сундука, поверх сложила рубахи и сарафаны.

— Здесь подходящего ничего нет. — И открыла второй сундук.

Вскоре мы уже шли по пустынным холодным улицам Сэтморта. Ночной ливень погасил пламя огромного костра, сложенного на площади. На крыльце у каждого обветшалого и покосившегося дома стояли нетронутые пироги, на которые еще вчера я замешивала тесто покореженными от старости пальцами. И даже рябина, краснеющая вдоль дороги, совсем не придавала Сэтморту вид обычной деревни. Ее ягоды, словно капли крови, алели на ветвях, заставляя содрогаться от ужаса. Но этот ужас существовал где-то внутри и спустя столько лет уже совсем не прорывался наружу.

— У вас тут так тихо… — громко прошептала Аксинья, не переставая оглядываться. — И петухи не кричат.

— У нас нет петухов.

Ответ Жданы был короток и резок, но девчонка не обратила на это никакого внимания.

— Совсем нет? Но как же…

— Совсем нет, ни в одном доме нет, — перебила ее Ждана, ускоряя шаг. И я понимала ее. Листья, намокшие за ночь, не хрустели под ногами, птицы не могли выдать нас своим криком, да и никто в здравом уме не сунется сейчас на улицу, но… Но мы все равно боялись. Не нечисти — Дарена. Уж не знаю, какого все эти годы жилось Ждане — его законной супруге перед богами и людьми, но мое тело помнило все, что пришлось ему пережить за эти годы. И получить новые шрамы вовсе не стремилось.

— А…

— Помолчи.

Я оборвала Аксинью на полуслове. Наверно, это было грубо, но мне сейчас хотелось только одного — спасти невинную душу. И я торопилась. Торопилась в надежде на то, что Сэтморт выпустит ее.

А потом мы вышли к озеру. Жалко, но оно, превратившись в болото, как мы в старух — не меняло облика в обрядовые ночи. И мне хотелось рыдать навзрыд, когда я понимала, что больше никогда не увижу чистых холодных вод.

— Вы меня утопить решили, что ли? — смешок Аксиньи был настолько испуганным, что губы невольно дрогнули в улыбке.