Чтение онлайн

— Глупая. Вон, видишь, на другой стороне тропка. Если сумеешь добраться до берега, то будешь свободна.

— Вы меня сейчас нарочно пугаете, да?

Девчонка нервно дернула худым плечиком. А Ждана только хмыкнула в ответ, покосившись на меня. И я знала, что чтобы не произошло между нами — оно в прошлом. Потому что сейчас она стоит рядом со мной, рискуя всем, что у нее есть. Интересно, а если бы меня не было… Кинулась бы Ждана спасать ни в чем не повинную Аксинью?

— Пойдем, горе луковое. Помогу перебраться. Держись меня, — я подняла с берега длинную и крепкую палку: здесь этого добра было много, — иди точно след в след. Начнешь вязнуть — уже не вытащу.

И я сделала первый шаг.

Не знаю, на что я надеялась. Стоило мне дойти до середины болота, что некогда было озером, и я больше не смогла сделать ни шагу. Кочка подо мной опасно накренилась, и я чуть было не ушла под зеленую и склизкую воду.

— Аксинья, — окликнула я девчонку, когда удалось выровнять дыхание, — дальше сама.

— Я боюсь…

В огромных голубых глазищах стояли слезы. И мне бы пожалеть девчонку, но вдруг такая тоска напала, такая злость…

— Если боишься — оставайся тут. Поверь мне, вряд ли ты оценишь наше гостеприимство, когда поймешь, куда попала. Замуж девка собралась, надо же! Сначала бы головой думать научилась, а потом уже по женихам бегала, дура малолетняя!

— Хватит пустой болтовни, — крикнула с берега Ждана. — Еще немного, и нас хватятся.

Аксинья заплакала, растирая по щекам слезы, а я сделала глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. Сердце, что только что бешено билось в груди, начало замедляться. А я — чувствовать, как начинают холодеть и подводить конечности. Совсем скоро старость снова хлынет в жилы, и тогда бы мне лучше сидеть в избе на лавочке, а не стоять на маленькой кочке посреди болота. Помереть не помру, но тины нахлебаюсь — тоже мало приятного.

— Аксинья, — мой голос был тих и звучал размеренно: я боялась спугнуть девчонку, — наша деревня заколдована. Если ты сейчас не уберешься отсюда, то застрянешь. И поверь, здесь ты точно жениха себе не сыщешь.

— Ты… у тебя…

Аксинья дрожащими пальцами указала куда-то за мою спину. Мне даже не надо было оглядываться, чтобы понять, что она увидела. Волосы в моей косе стремительно седели и истончались. Время догоняло мое тело, и надо было спешить.

— Иди уже! — выплюнула я полубеззубым ртом. Кости заныли, и я понимала, что долго не продержусь.

Девчонка бросилась вперед, не разбирая дороги.

— Вот дурная, — проворчала я, стремясь побыстрее добраться до берега, когда услышала плеск и дикий оглушающий ор. Эта глазастая все-таки упала в болото.

Тогда

Я всегда любила весну, вот только эта стала для меня напоминанием, что не все в этой жизни возрождается после зимы. Да, почва оттает, трава снова прорастет, наполнятся соками деревья, очнутся от зимней спячки медведи… Но мой отец больше никогда не поднимется из могилы. Да и если бы поднялся — я бы первая всадила ему кол под ребра, потому что живым — живое, а мертвым — мертвое.

Я себя чувствовала мертвой. Выжженное пустотой нутро не давало спокойно ни есть, ни спать. Я просыпалась ночами от собственного крика и сведенных до боли пальцев, что сжимали до посинения простынь. Мне снился он. Дарен. Раз за разом, прогоняя из приятных сновидений образы отца и Богдана, он врывался, переворачивая мой мир с ног на голову. И от его холодных водянистых глаз стыли конечности, и липкий пот медленно скатывался по спине. А Дарен ничего не делал. Просто стоял и смотрел, пока под ноги ему все катились и катились яблоки, как в тот, самый первый раз.

— Вета! — в дверь кто-то затарабанил.

Я не спешила идти открывать: друзей у меня в деревне не осталось. Ждана меня видеть не хотела, а Богдан… Богдана не хотела видеть я. Все еще комом в горле стояли его слова в нашу предпоследнюю встречу на ярмарке. С похорон отца я ни разу не видела его так близко, как в тот день. И, может, поэтому до сих пор хоть с трудом, но дышала, а не умирала в болезненной агонии. Только раз я позволила себе вольность — прокралась поздним вечером к мельнице по заметенной снегом тропинке, чтобы взглянуть на того, от чьего имени продолжало трепетать сердце и краснеть щеки. Но, сколько ни вглядывалась в мутный бычий пузырь, которым затягивали окна от холода, Богдана так и не увидела.

— Вета! Да открой ты дверь уже, дурында этакая! На площади собрание, староста новый говорить будет!

Мне ничего не оставалось, кроме как натянуть на себя шубку и выйти к людям. Дарен показал, что тем, кто не следует его воле — приходится туго. Богдана однажды уже высекли прилюдно на площади, прямо у тех солнечных часов, за то, что отказался отдавать большую часть урожая в качестве дани. Первое время народ пытался роптать, но на каждого находился и кнут, и пряник. Со временем все смирились.

Несмотря на яркое солнце, все еще было холодно. Я закуталась в шубу, спрятав в теплом вороте покрасневший нос, и попыталась подобраться поближе к центру площади. Теперь на месте солнечных часов красовалось грубо сколоченное из дерева кресло. Дарен любил напоминать нам, что теперь он — главный. Хозяин. Ждана, как законная супруга, всегда была рядом — у его ног. Она оказалась не достойна ни власти, ни любви, ни кресла — это читалось в каждом ее движении и взгляде. А я снова ощутила себя глупо, пытаясь спрятать глаза, будто Ждана еще хотя бы раз могла захотеть взглянуть на меня.

— Время пришло.

Тусклый, но решительный голос прокатился рокотом над головами. Я всегда удивлялась тому, как в таком тщедушном теле может умещаться столько звука. Дарен лениво пошевелил пальцами, и Ждана тотчас поднесла ему кубок с вином.

— Ваша деревня уже многие годы находится на грани вымирания. Скот дохнет, урожай не всходит, а младенцы рождаются увечными. Но вы продолжаете делать вид, что все хорошо. Пора это прекратить.

Люди начали переглядываться с недоумением. Шепотки становились все громче и громче: не было в Сэтморте ни падежа скота, ни плохого урожая. Наоборот, Сэтморт процветал. А мы с благодарностью продолжали возносить мольбы Богам и Хранителям.

— Молчать.

И сразу стало тихо. Я до сих пор не понимала, откуда у Дарена такая власть над нами, но люди и правда боялись его голоса и взгляда. Вот и сейчас, стоило ему только произнести одно слово, как на площади воцарилась тишина. Слышно было только дыхание и чье-то судорожное сглатывание.

— Ваши боги вас не слышат. Пора обратиться к новым.

— Уж не себя ли ты назначил богом? — раздался звонкий голос, и только когда на меня уставились несколько десятков глаз, я поняла, что голос этот мой. Сразу стало еще холоднее.