Чтение онлайн

— А чего мне муженька-то бояться? Убить не убьет,а долг супружний он и в первый раз стребовать побрезговал.

— Ждана… Но зачем? Зачем он тогда сватался к тебе?

Ее взгляд ожесточился. Лицо окаменело. Скулы заострились настолько, что, казалось, еще пара мгновений — и тонкая старческая кожа треснет, не выдержав костяного напора.

— Место отца моего нужно ему было. Вот и пошел путем тем, что полегче. Не барское то дело пороги чужие обивать да людям добро творить.

А мне вдруг тоже стало смешно. Слезы хлынули из глаз, замерзая раньше, чем успевали скатиться по дряблым щекам. Надо же, столько девок попортил — всю деревню. А жены своей законной и пальцем не коснулся.

— Значит, у нас всего две девицы в Сэтморте, Дареном не тронутые: ты да Аксинья.

— И если мы ей не поможет, то на одну девицу снова станет меньше, — мрачно ответила Ждана.

— Хотела ночью этой ее вывести. Одежду подготовила, узелок с едой собрала… И тут подгадил, ирод чужеземный.

— Пущай, все равно до ночи следующей не тронет он ее. А там и бежать легче будет. Сама знаешь, в день Касьянов даже Дарен наш силы не имеет. А теперь пошли греться в избу, покуда Аксинья сама со скалкой наперевес не вышла.

— А не выйдет. Нет больше скалки-то.

Но, вопреки словам, поднялась. В глазах на мгновение потемнело, и Ждана придержала меня под руку. Старческая рука на старческом локте. Слезящиеся мутные глаза напротив таких же слезящихся и мутных. Морщинистые лица, седые волосы. И любовь во взгляде. Все прошло и отболело, все простилось. А что не отболело — то уже и не отболит, сколько бы времени не минуло. Ждане не вернуть жениха, который и женихом не успел стать. Мне никогда не услышать крика собственного ребенка. И Богдана не увидеть тоже. Потому и держаться за прошлое больше не имеет никакого смысла. Только б Аксинью вывести из этого богами оставленного места. Только б…

Тогда

Воздух дрожал от мороза, а каждый вдох обжигал легкие. Я, стараясь не перетруждаться, взяла из поленницы дрова, набрала в подол щепок и скрылась за дверью избы.

В лицо дохнуло теплом, и по плечам побежали мурашки. На мгновение стало спокойно и уютно, как раньше, когда еще был жив отец. Грустная улыбка скользнула по губам, но не успела исчезнуть, как я почувствовала толчок. Малыш поддерживал меня. И тогда ладонь ласково погладила живот, а в груди небо вспыхнуло множеством звезд. Я не одна. Что бы ни происходило в Сэтморте — я не одна. А значит, во мне найдутся силы жить дальше.

Печка радостно затрещала, лишь только пламя коснулось деревяшек. Я накрыла на стол и тяжело опустилась на лавку. Поясница ныла с каждым днем все сильнее, а после того, как я попыталась сбежать из Сэтморта, и вовсе отнималась при каждом резком движении. Помогать мне было некому, а Дарен так и вовсе презрительно плевался всякий раз, как видел мой живот. Да и разве способен он был вынести саму мысль о том, что внутри меня проросло не его семя? Как еще только не вытравил плод, сама не знаю.

Я старалась не попадаться ему на глаза. Припасы в подполе подходили к концу, но я терпела. Мне не к кому было идти. Мне некого было просить. На всем белом свете нужна я была лишь самой себе, своему малышу да Дарену, который скалился при каждой нашей встрече и многообещающе растягивал в улыбке тонкие губы. Неужто думал, что стоит мне родить — и маленькая Лиззи радостно упадет в его объятия, с готовностью подставляя девичью кожу под острые пальцы и не менее острое лезвие?

Стук в дверь заставил оторваться от серого куска хлеба, который я, задумавшись, раскрошила по столу. Не стало Богдана — не стало и того, кто накормил бы меня мягкой горячей буханкой. Сглотнула вязкую слюну и крикнула:

— Заходи!

А сама внутренне сжалась, не зная, кого ожидать на пороге.

В избу, неся с собой свежий от мороза воздух, вошла Злата. Ничего не осталось от бойкой дочери кузнеца — ни громкого смеха, ни искорок в карих глаза, в коих когда-то плясало пламя, ни широкой улыбки. Еще одна причина винить себя. Еще один повод меня ненавидеть.

— Глупая девка ты, Вета.

Она прошла к столу, оставляя за собой на половицах мокрые грязные следы. На лавку с глухим стуком опустила тяжелая корзина, накрытая полотенцем. Красные узоры по холсту в этом доме смотрелись так нелепо, что мне стало смешно.

— Забыла, что ли? Мне имя другое хозяином нашим дадено. Нет больше Веты. Померла.

— Вета, Лиззи — едино все. Как есть, дура. Тьфу на тебя!

Злата махнула рукой и опустилась рядом с корзиной. Ее потухшие глаза внимательно впились в мои. Не знаю, что они там искали, да только сил выдерживать этот взгляд не было, и я опустила голову.

Злата тяжко вздохнула и, протянув руку, коснулась ледяными пальцами подбородка, заставляя снова взглянуть ей в глаза.

— Дитя раньше времени скинуть хошь?

— Да как ты!

Я подскочила с лавки, но резкая боль внизу живота заставила рухнуть назад. Громкий стон сорвался с губ и прокатился по избе.

— Говорю же, дура девка, — пробормотала под нос Злата, принимаясь выставлять из корзины на стол какие-то горшочки и свертки.

Я закрыла глаза, покачиваясь вперед-назад и стараясь утихомирить боль. В носу свербило от слез, но я держалась. Малыш требовательно толкнулся пяткой в ладонь, а я вспомнила, что сегодня у меня во рту не было ни крошки. Даже хлеб так и остался скатанными в пальцах шариками лежать на столе.

— На, поешь. Давай, кому говорю!

Злата развернула один из свертков и протянула мне кусок пирога с брусникой. Кисловатый запах разнесся по избе, и я с опаской, но откусила немного. Живот радостно забурчал, снова толкнулся малыш, и тогда я принялась торопливо жевать.

— Вот и умница. Вот и молодец, — тем временем приговаривала Злата, доставая из корзины последнее.

— Я не понимаю…

— Дура потому что, вот и не понимаешь.

Увидев мой непонимающий взгляд, добавила:

— Любить я тебя не любила, и даже начинать не буду. Но разве дите виновато, что мать глупая баба? Тебе есть надо хорошо, коли дитя скинуть не хочешь. Я знаю. У матери вон — десять их должно быть было. Десять раз понесла, но не доносила. Трое нас осталося: я да брата два. И те сгинули.

— Но я ем. Вон…

Хотела уже показать на полки, что прежде ломились от припасов, но рука дрогнула и не поднялась. Прошли те времена. Теперь никто вместо меня не сходит за колодезной водой. И огород никто не вскопает.

— Мы с девками помогаем другу, кто чем может. А ты дичишься, одна в избе своей сидишь и носа не высунешь. Признавайся, дитя то чье? Богданово ли семя? Али нелюдя пришлого?

— Богданово. Как есть Богданово.

И улыбнулась, чувствуя, как малыш сделал очередной кувырок.

— А коли Богданово, так и помощью бабской не брезгуй. И прокормим, и избу уберем, только доноси. Век обязаны доброту и отвагу помнить его. Коли самому Богдану отплатить не получится, так хоть сына его сбережем.