Чтение онлайн

Так закончил своё существование самый древний город России за Полярным кругом.

Название города историки объясняют по-разному. Некоторые считают, что оно происходит от слова «магазин», то есть склад для пушнины и для русских привозных товаров, которыми торговали с племенами, живущими по рекам Пур и Таз. Другие утверждают, что по этим рекам и Енисею кочевало несколько родов «самояди», называемых Макасе — или, в русском произношении, Мангазея. Однако документы подтверждают, что, кроме родов Макасе, в ясачных книгах Мангазейского уезда встречается слово Мангазея, как наименование рода, к которому в 1629 году было причислено пятьдесят ясачных людей.

Но не так важно это, как то, что Крайний Север был известен русским гораздо раньше, чем средняя или южная часть этого края. Снаряжаемыми из Мангазеи группами уже в 1632 году были обследованы огромные пространства на восток. К этому времени русские люди уже прошли до устья Лены и до Нижней Тунгуски. Но историческая и экономическая роль Мангазеи, при всём её блеске, была слишком кратковременной. Мангазейская пушнина пополнила казну русских царей, помогла созданию на берегу Белого моря слоя богатых и зажиточных крестьянских и купеческих семей, — но на этом экономическое значение Мангазеи исчерпалось. Для дальнейшего открытия и освоения Западной Сибири путь на Мангазею послужил лишь временно; выйдя к верховьям Оби, к Енисею и Лене, русские землепроходцы и «промышленники» забросили мангазейский северный путь.

Мангазея давным-давно сошла с географических карт в той части Сибири, которая триста лет назад славилась своими неисчерпаемыми, как думали, богатствами. Не только до Октябрьской революции, но и в годы первых пятилеток, вызвавших неслыханную по масштабам и результатам исследовательскую деятельность в труднодоступных краях нашей родины, в этом отношении ничего не изменилось. Енисей с каждым годом раскрывал свои прежде неведомые богатства, а Таз и Пур, как в старину, оставались окружёнными никому не ведомыми землями.

После моего упоминания о Мангазее мы с Рогожиным долго молчали, каждый думая о своём, а вернее, об одном, хотя, может быть, и каждый по-своему. Сколько мужества, труда было затрачено тогда, сколько принесено жертв! И вот через сотни лет здесь снова требуются жертвы, труд и мужество. Что это даст нашему народу?

Уренгой с каждым днём пустел. Уходили олени, уезжали и улетали люди на трассу. Улетел и Рогожин в верховье Варка-Сыль-Кы. Оставалось отправить в тундру одну лишь партию Хмелькова.

Дел в Уренгое теперь было мало, и я решил поехать вместе с этой партией до её участка, а потом дальше, в партию Моргунова, которая уже находилась в верховьях реки Ево-Яха.

Выехать решили ранним утром, чтобы добраться до места и установить в этот же день палатки. С вечера мы загрузили нарты, а пастухи подогнали оленей с дальних пастбищ поближе к фактории.

Поднялись все с рассветом, но ненцы долго ловили и запрягали оленей, а потом долго пили чай, и мы отправились, когда над лесом уже поднялось яркое солнце.

Аргиш из тридцати нарт вытянулся через всю реку Пур, направляясь на левый берег. За рекой ехали поймой, поросшей лиственницей и берёзой. Но пойма вскоре кончилась, и мы попали в голую тундру, сверкающую белизной снега.

Мороз пощипывал щёки, хотя был конец апреля и ярко светило солнце.

Мы с Пяком ехали на легковой нарте, заряженной пятью крупными, сытыми оленями. Впереди нас шла тяжелогружёная нарта. Её тащили два оленя, привязанные верёвками за шею к нарте, идущей впереди с таким же грузом и тоже с двумя оленями, — а те были привязаны уже к легковой нарте с четырьмя оленями, управляемыми каюром. Так весь длинный обоз был разделен на звенья: легковая нарта с каюром, а за ней по две или по три грузовых нарты. Если олень грузовой нарты оступался или опаздывал бежать вслед за передним, верёвка натягивалась и передняя нарта тащила его за шею. Чтобы освободиться от душащей верёвки, оплошавший олень, выбиваясь из сил, старался догнать идущую впереди нарту, словно зная, что, если у него не хватит сил и он упадёт, его бросят одного в снежной пустыне — таков закон тундры. Я наблюдал за бежавшими впереди оленями. Вот оступился в глубокий снег олень справа и натянулась верёвка, таща его за шею. Вот другой олень не заметил, как передние перешли с шага на бег и верёвка неумолимо потащила его. Он захрипел и прыгнул вперёд, натягивая постромки, догоняя идущую впереди нарту, пристраиваясь к бегу всего аргиша.

Проехав километров десять по тундре, аргиш остановился. Мы сидели и ждали, когда же передние нарты двинутся в путь: но там уже собрались люди, и нам ничего не оставалось делать, как подъехать к ним.

— Что случилось? — спросил я Айвоседу, развязывавшего нарты, на которых был уложен чум.

— Пуча рожать будет, — ответил он.

Не прошло и десяти минут, как среди снега стоял чум. В него повели жену Айвоседы.

Повариха партии Евгения Петровна, пожилая дородная женщина, сосланная на Север ещё до войны, взяла на себя обязанности акушерки. Она велела нагреть воды и пошла вслед за роженицей. Айвоседа достал из нарт несколько чурок дров и, набив котёл снегом, всё отнёс в чум.

Нам делать было нечего. Хмельков достал карту сомнительной точности, и мы стали сравнивать её с местностью. Но никаких ориентиров, конечно, не было — на юг и запад до самого горизонта была равнина, покрытая белым снегом. От ярких лучей солнца она искрилась, до боли слепя глаза. Только на севере виднелась узкая полоса леса, по которой легко было догадаться, что там течёт река Ево-Яха. Мы сидели и смотрели на однообразную панораму полярной земли.

Но вот из чума вышла старая ненка и, подойдя к Хмелькову, сказала:

— Тяжело рожает, спирт надо.

Хмельков кивнул завхозу, и тот достал фляжку со спиртом.

— Лей, — подставила кружку ненка.

Завхоз, немного налив, стал завинчивать фляжку.

— Лей ещё, шибко тяжело рожает, — потребовала ненка, протягивая кружку.

Когда спирту налили полкружки, она сказала: «Хватит», — и пошла в чум.

— Молодец Евгения Петровна, по всем правилам медицины орудует, — похвалил завхоз повариху, побалтывая у уха фляжкой и проверяя на слух остаток ценной влаги.

А минут через пятнадцать после того, как ненка унесла спирт, из чума донёсся детский крик — на свет появился ещё один житель тундры.

Стоявший в нетерпеливом ожидании Айвоседа от радости ударил по снегу хореем и побежал к чуму. Он постоял у полога минуту и, не решаясь войти, вернулся к нам.

— Давай фляжку, — попросил он у завхоза, — оленя дам.

Завхоз посмотрел на ненца, потряс фляжкой ещё раз около уха и поморщился, но, поняв наши знаки, протянул её отцу новорождённого.

— А оленя сыну побереги, — добавил завхоз.

— Может, дочка, а не сын, откуда твоя знает?

— По голосу слышно, басом кричит, — пошутил завхоз.

И как бы в подтверждение его слов вышедшая из чума Евгения Петровна, подойдя к Айвоседе, сказала:

— С сынком вас.

Айвоседа совсем засиял.

— Ну как, Евгения Петровна, спиртик-то пригодился для медицины? — подмигнул поварихе завхоз.

— Какая там медицина! Напоили роженицу, чтобы быстрее разродилась, — вот и вся медицина.