Чтение онлайн

— И подумать только! — Васса Андреевна хлопнула себя по бёдрам. — Ведь уток, и то бьёт только сидячих, из скрадка, а тут на тебе, влёт лебедя убил. Накажет тебя бог, ирода, отнимет у тебя последний глаз.

— Ладно, боле не буду, — пробурчал Данила Васильевич.

— Неси, куда хочешь, и чтоб твоей ноги в доме не было. Иди в свой скрадок, — заключила Васса Андреевна и отвернулась от мужа.

— Я ведь думал, лебяжий пух лучше, — заикнулся было он.

— Замолчи! — топнула она ногой.

Данила Васильевич потихонечку, боком продвинулся к столу и стал торопливо есть. Видно, очень уж был голоден, если не обращал внимания на грозные взгляды жены. Допивая чай, он поспешно сказал дочери:

— Верка, положи в котомку шанег, пойду в скрадок, а то утренний перелёт прозеваю.

Он быстро собрался и, не говоря больше ни слова, ушёл.

Чтобы не повторялось таких печальных случаев и в экспедиции, я тут же написал радиограмму всем партиям, категорически запретив охоту на лебедей.

Через два дня я оборудовал свою палатку, чтобы переселить в неё Марину. Но, узнав о нашей свадьбе, пришёл заведующий метеостанции и предложил мне занять маленький ветхий домик, стоявший на окраине фактории, у берега залива. В нём помещалась радиостанция, а сейчас ему удалось договориться с бухгалтером колхоза перевести её в правление. Я был рад этому предложению, и мы с Волоховичем и Ольгой навели в доме порядок.

Началась наша жизнь в этом маленьком, ветхом домике. Вещей у нас почти не было: у Марины два платья и костюм, а у меня одна рабочая одежда. Ни обстановки, ни домашнего уюта.

Марина села на жестокий топчан, покрытый спальным мешком, и засмеялась.

На Пуре был ледоход. Огромные ледовые поля медленно двигались на север, то и дело создавая заторы. Льдины толщиной в метр лезли на берега, становились на дыбы, с грохотом ломались.

А вода всё прибывала. Она переполнила озера и болота вокруг фактории, и мы жили на островке. Уже много дней нас не посещала ни одна оленья упряжка. Только по радио поддерживалась связь с Салехардом и изыскательскими партиями. По радио мы узнали, что в Надым всё же успели до распутицы пройти тракторы, а за ними и колонна автомашин. Теперь тракторы корчевали в Надыме лес, ровняли землю.

Нужно было приниматься за дело и нам. Долго раздумывать не пришлось. Единственным удобным для посадки самолётов было место рядом с факторией, а дальше, к тундре, начиналось болото.

Фактория стояла на высокой прибрежной песчаной гряде, вытянувшейся вдоль реки метров на триста и достаточно широкой. Гряда обрывалась с одной стороны заливом, а с другой — глубоким оврагом. Когда земля немного оттаяла, мы начали жечь и корчевать вагами пни, а потом засыпали все неровности землёй, утрамбовывали её тонкими слоями. На площадке до глубокой ночи раздавался весёлый говор и смех. Расходились по домам и палаткам, лишь когда солнце касалось горизонта, зная, что наступила полночь. Пятнадцать дней метр за метром ровняли мы площадку; здесь, на Севере, где земля сплошь покрыта дикой тундрой или угрюмым лесом, она казалась нам уголком цивилизованного мира. И вот наконец, когда у всех уже сплошь покрылись мозолями ладони, а спины не разгибались, Волохович первого июля взлетел на ПО-2, увозя двух больных рабочих. Вечером он вернулся с почтой для всего обширного района и для нас. С этого дня самолёты стали летать в партии, сбрасывая им прямо к палаткам недостающее продовольствие, снаряжение и почту.

До 20 июля ещё удерживалась прохладная погода, но вот в лесу растаяли последние островки снега — и наступило полярное лето. На деревьях набухали почки, пробивались листья, зеленела трава, появились цветы.

В ночь на 20 июля все жители фактории не сомкнули глаз. К вечеру стал накрапывать тёплый дождик. Раз-другой блеснула молния, и гроза, прогрохотав над тундрой за рекой, перекинулась дальше к северу, прорезая там чёрные тучи огненными стрелами, словно извещая, что и в Заполярье наступила летняя пора. Была удивительная тишина. Ни один лепесток не шелохнётся на деревьях, словно всё живое, удивляясь, замерло в этот первый летний вечер.

Мы сидели с Мариной, наслаждаясь тишиной тёплой белой ночи. Но вот около уха пропел комар, за ним другой, и вскоре нам пришлось от них спасаться в домике. Однако комары и здесь не давали покоя. Ложась, я плотно закрыл дверь и окно, но они пробирались в щели. С каждой минутой комариный зуд нарастал и вскоре превратился в сплошное гудение. О сне нечего было и думать. Я выскочил из-под одеяла и, кое-как одевшись, развёл дымокур. Комната наполнилась дымом, комары опустились к самому полу, но не улетали. Марина, задохнувшись в дыму, сквозь слезы просила убрать костёр подальше. Когда дым рассеялся, комаров стало ещё больше. Крупные и рыжие, они с яростью набрасывались на нас. Не выдержав их натиска, Марина побежала к костру. Мы стояли в клубах дыма и хлестали себя ветками. У всех домов и палаток, как у нас, один за другим поднимались столбы дыма. Но вдруг, несмотря на болезненные укусы, нам почему-то стало смешно, и, спасаясь от злых насекомых, мы побежали к дому Вассы Андреевны. Там тоже горел костёр. Васса Андреевна, закутанная в одеяло, хлестала себя по голым ногам веником, Данила Васильевич у костра мазал дёгтем лошадь; бедное животное мотало головой, било хвостом и лезло в клубы дыма.

— Говорила тебе: не сегодня-завтра навалятся они, распроклятые! — сонным голосом выговаривала Васса Андреевна. — Так нет, только и знаешь, что бегать с ружьём, мучься с тобой теперь.

Данила Васильевич был уже в накомарнике и плаще, даже на руки надел рукавицы, перевязав их бечёвкой вместе с рукавами плаща. На нём сидело столько комаров, что вся его одежда казалась коричневого цвета. Кончив мазать мерина, он полез на чердак и, достав оттуда пологи, пошёл в дом.

— Комаров-то стряхни с себя, — крикнула ему Васса Андреевна, — а то полон дом натащишь!

Я взял веник и стал сметать с Данилы Васильевича комаров. Веник сразу стал грязным. Мы повесили над кроватями пологи и, выгнав из-под них комаров, позвали женщин. Васса Андреевна уговорила Марину переночевать с Верой под пологом, а мы с Данилой Васильевичем пошли к костру. Он снова принялся мазать мерина дёгтем, а я подложил дров и, чтобы было больше дыму, навалил сверху мусор.

После этой ночи я понял, почему ненцы на всё лето угоняют оленей к самым северным широтам, где холоднее и постоянно гуляет ветер. Олени с трудом переносят такое множество гнуса, болеют, а многие, не выдержав мучений, гибнут.

Только здесь, у Полярного круга, можно понять, какой это страшный бич для всего живого. По сравнению с этими комарами дальневосточная мошка не страшна.

Пасмурная погода с тёплыми дождями и грозами неожиданно сменилась жарким летом. Даже комары днём куда-то прятались. В один из таких жарких дней Марина заметила плывущую вниз по Пуру к фактории лодку. И как же мы удивились, когда встретили доктора Нину Петровну! Все были рады ей, а Марина так и бросилась в её объятия. Оказалось, что она уже давно плывёт из районного центра Тарко-Сале и по дороге посетила много чумов. Одета она была по-дорожному — в чёрные шаровары и куртку из замши. На голове был накомарник с волосяной сеткой, а на ногах — унты из гладкой кожи.

Пока мы с Волоховичем вытаскивали лодку, Нина Петровна растирала ноги, затёкшие от долгого и неудобного сидения в маленьком судёнышке. Белая шея Нины Петровны, резко отличавшаяся от бронзового, загорелого лица, была покрыта множеством мелких ранок от комариных укусов.

Здесь же, на берегу, Нина Петровна попросила меня организовать назавтра медицинский осмотр для всех работников экспедиции.

— А сегодня я займусь местным населением, — добавила она, поднимаясь на крутой берег.