Чтение онлайн

— Долго мы пробудем здесь? — спросил Миша, выбравшись из окружения.

— Да часа два.

— Тогда я пойду мотор чехлом закрою, а то застынет, не заведём.

Николай Иванович крикнул:

— Как управитесь — прошу ко мне на обед.

Толпа ненцев пошла за Волоховичем и Рогожиным к самолёту. Они окружили его плотным кольцом. Одни с опаской трогали крылья, стропы и хвостовое оперение. Другие стояли на почтительном расстоянии, громко говорили, смеялись. Несмотря на сильный мороз, никто не думал уходить.

— К вам раньше прилетали самолёты? — спросил я идущего рядом Вануйту.

— Прилетал один лет пять назад. На воду садился, да только многие жители не видели его, они с оленями в тундре были.

В домике Вануйты было тепло. Его жена, дородная, ещё молодая женщина с ярко-голубыми глазами, возилась в кухне.

Познакомив меня с женой, Вануйта вышел в сени и вернулся с куском оленьего мяса и большим осетром. В тепле они сразу покрылись снежной дымкой. Вануйта снял с себя пыжиковую малицу, покрытую сверху синим сукном, и остался в свитере и меховых унтах. Я подивился его крепкой, широкоплечей фигуре. Совершенно белая шея Вануйты резко отличалась от обветренного до цвета тёмной бронзы лица с чёрными пятнами на не раз обмороженных щеках. Я подумал, что этот человек, видимо, всё время находится в тундре, а дома редкий гость и нам просто посчастливилось увидеть его. Я с первого взгляда проникся уважением к Вануйте.

Пока я глядел и думал, Николай Иванович снял со стены охотничий нож и стал строгать оленину тонкими ломтиками.

— Сейчас я угощу вас нашей северной закуской, — сказал он.

Я посмотрел на хозяина, потом перевёл взгляд на груду сырого мяса, ничего не понял и ничего не сказал. Искусно работая ножом, Вануйта настрогал и осетрины. Затем, сложив строганину в две миски, он вынес всё в сени. Когда мясо и рыба были убраны, жена нарезала хлеба, поставила на стол горчицу, соль, перец, налила в блюдечко уксус и положила вилки. В это время вошли Волохович и Рогожин. Раздевшись, они потирали замёрзшие руки.

— Вот сейчас и погреемся, — сказал Николай Иванович, разводя спирт водой.

«Не маловато ли воды добавляет директор?» — подумал я.

Вануйта, как будто угадав мою мысль, сказал:

— У нас на Севере слабее семидесяти градусов не пьют. Вот по рюмочке выпьем, покушаем, а потом и о делах поговорим.

Он вышел в сени и вернулся, неся миски со строганиной, густо посолив её. Мы с опаской посматривали на необычную закуску и чувствовали себя неловко. Поняв наше смущение, Вануйта подбодрил:

— Раз уж приехали на Север — ешьте строганину. Вам ещё не раз придётся её отведать в тундре, и даже без соли.

Довод был веский.

— Давайте сначала осетринки, она легче пойдёт, — угощал хозяин.

Рогожин первый поддел вилкой небольшой кусок осетрины, густо помазал горчицей и, обмакнув в уксус, проглотил, не жуя.

Вскоре мы освоились с закуской. Выпив по второй рюмке, стали жевать.

После строганины хозяйка подала большой чугун с тушёными куропатками. Съев по птице и запив сытный обед крепким чаем, мы попросили разрешения перейти к деловому разговору. По просьбе Рогожина, Вануйта подробно рассказал о тундре, реках, охоте и оленях. Оленеводство для него было, видимо, самым любимым делом, и он с увлечением говорил о совхозных стадах, о пастухах и пастбищах.

На волновавший нас вопрос он ответил:

— Из Салехарда в Уренгой перевозить на оленях триста человек да ещё груз — и не думайте. — Потом, помолчав, сказал: — Я, конечно, экспедиции помогу. В совхозе больше десяти тысяч оленей. Но гробить оленей я не буду.

— Ну, а чем же вы тогда нам поможете, если, как вы говорите, из Салехарда до Уренгоя оленям не дойти? — спросил я.

— Помогу всем, что под силу оленям.

Я решил использовать случай и попросил у директора десять оленьих упряжек с нартами для перевозки людей и имущества от Самбурга до Уренгоя.

— Десять, говоришь? Столько, пожалуй, найдём. — И, хитро прищурившись, сказал: — Только за это вы мне перевезёте пушнину в Халмер-Седе.

— Ну что же, хорошо, — согласился я.

Прикинув наличие бензина в Халмер-Седе, Волохович подтвердил, что может перевезти оттуда оставшихся людей и имущество самолётами в Самбург, а обратными рейсами в Халмер-Седе — пушнину. На этом и порешили. Я повеселел. Поблагодарив хозяев за гостеприимство, мы направились к самолёту. Минут через двадцать самолёт загрузили пушниной, и он, с трудом оторвавшись от рыхлого снега, поднялся в воздух, взяв курс на Халмер-Седе.

Через два часа Волохович вернулся в паре с Юркиным. Доставив на двух самолётах четырёх сотрудников с вещами и забрав пушнину, самолёты ушли обратно на аэродром с ночёвкой.

Два дня гостили мы у директора совхоза, поедая горы строганины. На третий день загрузили девять нарт, посадили на каждую по одному человеку, и олений транспорт двинулся в путь одновременно с отлетавшими самолётами: впереди было полтора часа полёта до Уренгоя и четверо суток пути на оленях, если не будет пурги.

Я не отрываясь смотрел на реку, вдоль которой шёл самолёт. Чем дальше на юг, тем гуще и выше рос лес в её долине. Русло было прямое, но часто разделялось на рукава. На островах и по берегам рос хвойный лес, а дальше, за поймой, простиралась белая тундра.

— А вот и Уренгой, — показал я летевшему со мной мотористу на домики, из которых вился дымок. Покружившись, самолёт сел на реку у крутого берега. Неожиданный наш прилёт поднял на ноги всё малочисленное население фактории.

«Ну и город!» — подумал я, окинув взглядом четыре домика без заборов и пристроек. Домишки стояли на высоком яру, обдуваемые всеми ветрами.

— Кто у вас здесь начальник? — поздоровавшись, обратился я к высокому, тощему, одноглазому мужику.

Зябко кутаясь в старый, заплатанный полушубок, мужик почесал затылок и спросил в свою очередь:

— Смотря по какой части.

— А разве их здесь много? — удивился я.

— Пятеро, — отозвался он. — И каждый по своей линии.

— Ну, а самый старший кто? — допытывался я.

— Все одинаковые. Никто никому не подчиняется, — уже нехотя отозвался одноглазый.

— Тогда будем знакомиться. — И я назвал себя.

Он потряс мне руку, давя её вниз, и отрекомендовался:

— Огурцов Данила Васильевич. Заведующий рыбоприёмным пунктом.

Второй мужчина, низенький, толстый, с одутловатым лицом и заплывшими глазами, тоже русский, но одетый, как ненец, в малицу, назвался Ниязовым, заведующим факторией. Он познакомил меня с женой — худенькой, бледной женщиной с плаксивым лицом. Третий — здоровенный парень лет двадцати пяти — оказался заведующим метеостанцией; четвёртый — низкорослый, невзрачный мужчина — представителем лесхоза; пятый — инвалид на одной ноге — был бухгалтером оленеводческого колхоза. Все они отрекомендовались с достоинством. Здесь же были их жены и дети. Единственным взрослым работающим жителем фактории, не числившимся начальником, была уборщица.