Чтение онлайн

Все щенки были прекрасны, а один из них, первенец, был действительно красавцем - кобель с густым красно-коричневым мехом, черной маской вокруг глаз и белой звездочкой посреди лба. Две другие были суками, коричнево-белыми в крапинку, симпатичными, как и любой щенок, но более или менее обычными. Кобель, однако, был действительно чем-то особенным. Мы решили оставить его у себя, а сук раздать, когда придет время.

Рано вечером того же дня мы с отцом возились с лошадьми в сарае, отец скреб их быстрыми короткими движениями, а я чистил и передавал ему скребки. Мы накормили их и напоили. В сарае было так холодно, что, если отец не работал с включенным обогревателем над «Монитором», вода замерзала. Поэтому приходилось часто менять ее.

Мы открыли дверь, и первое, что услышали - скулеж Бетти. Вошли в гостиную и увидели перед ней на полу мертвого кобелька, его плоть была наполовину съедена от задних лап до середины живота. Бетти облизывала его, выглядя виноватой и подавленной.

– Иногда они так делают, Джорди, - сказал отец.
– Я знаю, что это тяжело. Но, видимо, с ним было что-то не так, чего мы не заметили. Собаки как-то чувствуют это. Они не хотят, чтобы их щенки росли больными.

Слезы текли по моим щекам. Отец привлек меня к себе и обнял, и через некоторое время мне стало лучше, и он отпустил меня и пошел на кухню за газетами, чтобы убрать беспорядок. Бетти все еще облизывала голову щенка, как будто она только что родила его, как будто это могло оживить его.

Я обернулся и увидел девочку, стоящую позади меня, и помню, как таращился на нее, подзадоривая ее улыбнуться. Она не улыбнулась. Она просто смотрела сквозь меня, как будто меня там не было, наблюдая, как Бетти вылизывает щенка. И я не знал, правда это или нет, что у Бетти было какое-то чутье насчет щенка, как сказал отец, но я точно знал, что у меня было чутье насчет девочки и что с собакой все было бы в порядке, если бы ее здесь не было. Я не знал, что она сделала, но что-то такое было.

И в ту ночь я позаботился о том, чтобы она первой легла спать.

* * *

Однако привыкнуть можно ко всему, даже к затянувшемуся недоверию, особенно если ты ребенок. Сердце моего отца открылось для нее, и я ничего не мог поделать, чтобы изменить это. Я ясно дал понять, что мне не нравится эта девочка, и я не доверяю ей, но мой отец сказал, что нужно подождать.

Она осталась.

Мы испробовали все возможные способы разыскать ее родителей или родственников - листовки, радиопередачи, газеты. Компания моего отца даже организовала для нас серию двухминутных роликов на недавно созданной местной телестанции. Когда стало ясно, что никто не откликнется, отец возбудил официальную процедуру удочерения, которая, к счастью для меня, все тянулась и тянулась. Служба защиты детей считала, что у них есть на нее право, тем более, что мой отец был отцом-одиночкой. Он нашел адвоката, которого едва мог себе позволить, чтобы противостоять им. Тем временем нам нужно было дать ей имя.

Мы назвали ее Элизабет в честь моей матери.

Это была не моя идея. Но, похоже, это сделало его счастливым.

Наша жизнь постепенно превратилась в рутину. Мой отец ходил на работу. Мы ходили в школу. Школа была маленькая, в ней было всего шесть классов, и Элизабет выделялась на фоне остальных. Она никогда не разговаривала. Казалось, она никогда не слушала. Она отвергала все попытки научить ее, просто сидела и рисовала карандашом, пока шли уроки. Если кто-то смотрел, что она рисует, она все рвала. Индивидуальное внимание не помогало. Она просто смотрела на миссис Строн широко раскрытыми зелеными пустыми глазами, как будто они с учительницей прилетели с разных планет. Мы знали, что она понимает язык, простые команды, но она подчинялась им только по собственному желанию, - то есть, если они не исходили непосредственно от моего отца. Тогда она улыбалась той хитрой косой улыбкой, которая мне так не нравилась, и делала все, о чем бы он ни попросил.

Мне казалось странным, что ни один ребенок в школе не дразнил ее. Вот она, одиннадцатилетняя или двенадцатилетняя девочка, сидит в третьем классе вместе с остальными - теми, кому там действительно место - ничему не учится, ничего не делает, явно обреченная остаться на второй год в третьем классе, в то время как мы перейдем в четвертый. И все же никто не дразнил ее. Она была хорошенькой, видит Бог, возможно, самой красивой девочкой в школе, со светлой кожей и длинными блестящими волосами, и сначала я подумал, что дело в этом. Но было в ней что-то еще, что-то, к чему, казалось, были невосприимчивы только я и расстроенная миссис Строн.

Тогда у меня не было подходящего слова для этого. Теперь я думаю, что это преданность. Это качество вы видите в глазах кошки, когда она смотрит на вас. Интеллект, который ты можешь понять лишь отчасти, но который заставляет тебя пытаться это сделать, открывает потребность постичь это существо.

Наступило лето, и когда отец был на работе, я оставался с ней наедине весь день. Я проводил как можно больше времени на свежем воздухе, избегая ее. Я бродил по лесу с Бетти и ее щенками, Эстер и Лили - мы решили оставить их после смерти кобеля. К тому времени они были уже довольно крупными собаками. Мы переходили вброд ручьи, гонялись за белками или кроликами, находили следы опоссумов, птичьи гнезда и остовы черепах. Я ждал, когда отец вернется домой перед ужином. Что Элизабет делала дома одна весь день, я не знал и не интересовался. Какое-то время я проверял свою комнату, но она никогда не прикасалась к моим вещам и не подходила к моделям отца. Мы приходили домой, и большую часть времени она сидела в тени, раскачиваясь взад-вперед на качелях у крыльца, и вязала, как старушка.

Она вязала только квадраты, полные кружащихся лесных цветов, земли, осенних листьев, летней синевы и зелени. Отец считал их красивыми. Для меня в них не было никакого смысла.

Я думал, что она сумасшедшая.

* * *

Но в этом не было ничего особенного.

По-настоящему она пугала меня только по ночам.

Однажды я проснулся и обнаружил, что она склонилась надо мной и пристально смотрит на меня. Клянусь, я чувствовал ее дыхание на своей щеке. Я резко оттолкнул ее, она улыбнулась и вернулась в постель. В другой раз ночью я застал ее голой у окна, смотрящей в сторону сарая. Это был не первый раз, когда я видел ее голой, она не стеснялась раздеваться и купаться при мне, но что-то в том, что было темно, а она стояла у окна, беспокоило меня, и я долго наблюдал за ней.

Она была худой, как плеть, на ней не было ни грамма жира, если не считать маленькой груди или ягодиц. Ее глаза мерцали в лунном свете, метались туда-сюда, как будто что-то искали. Наконец она повернулась, и я закрыл глаза, притворяясь, что сплю, пока она натянула пижаму и забралась обратно в постель. Только тогда я позволил себе попытаться заснуть.

Однажды ночью в конце лета я проснулся от сна, в котором я был моряком, прыгающим с корабля на старый прогнивший причал высоко над морем. Причал подался у меня под ногами, и я полетел вниз, к скалам и бушующему внизу морю, и проснулся как раз в тот момент, когда собирался шлепнуться в воду. Ее кровать была пуста. Близился рассвет. Я встал и подошел к окну, но снаружи все было тихо. Я вошел в гостиную, но ее там не было, только собаки, свернувшиеся калачиком и храпящие на ковре. Дверь в комнату отца была открыта. Я подошел и заглянул внутрь.

Отец спал. Она сидела в изножье кровати, наблюдая за ним, ее длинные темные волосы струились по обнаженной спине, обе руки она держала перед собой между раздвинутыми ногами, а ее бедра медленно, ритмично двигались взад-вперед, руки и плечи - вниз и вверх. Я наблюдал за ней, не понимая, что она делает, но понимая, что это как-то неправильно: нагота, прикосновения. Я видел бисеринки пота на ее лбу и по линии волос, а также блеск на плечах. Она откинула волосы.

Затем ее голова дернулась в сторону, и она вдруг уставилась прямо на меня.

Ее губы скривились, а я побежал в спальню. Я вскочил на кровать, снял с полки позади себя давно законченную и прочную на ощупь модель «Монитора» и держал ее как дубинку - точно так же, как несколько месяцев назад держал хрупкий испанский галеон, боясь Существа в Шкафу. Я стоял, слушая, как колотится мое сердце, и ждал, пока, наконец, она не появилась в дверях.

Она рассмеялась высоким девичьим смехом, издеваясь надо мной, взглянула на «Монитор», а затем снова на меня, медленно вошла в комнату, оставив свою кровать между нами, пока натягивала пижаму, сначала верхнюю часть, застегивая ее, а потом нижнюю. При этом она ни разу не отвела от меня глаз. И в ее глазах не было смеха, только серый зимний холод и предупреждение.