Чтение онлайн

— Короче говоря, — добавил Бирюкову — ножницы нашлись в лагере у того самого Афонькина, по прозвищу Боров, что стоял на стреме во время операции «Универмаг». Правда, он тут же отперся, что ножницы не его, так что этот факт еще требуется уточнить. Мы должны найти убедительные ответы по крайней мере на два вопроса; как попали эти ножницы к Афонькину и зачем он послал анонимку?

— На первый вопрос я, пожалуй, отвечу сразу, — сказал Сергеев. — И даже не я, а прежняя владелица ножниц, раз уж вспомнили Афонькина.

— Вы в этом уверены? — спросил Мещеряков.

— Думаю, что да… Дежурный! — приоткрыв дверь, крикнул Сергеев. — Разыщите, пожалуйста, на переправе медсестру Гринько и проводите ее сюда.

— На второй вопрос ответ тоже сам собой напрашивается, — сказал Бирюков. — Афонькина заставили. Самому Афонькину, думаю, глубоко наплевать, где будет Рындин, в воинской части, на фронте или на том свете. Но есть другие, заинтересованные лица, чтоб оказался он именно в лагере, где с ним легко расправиться, если не удастся вернуть «кровные деньги».

— За измену Родине в штрафбат или в лагеря не посылают — ставят к стенке, — сказал Мещеряков.

— Возможно, анонимщик переборщил в обвинениях для убедительности, но, если это Боров, нетрудно догадаться, кто его заставил отправить послание. Информацию о парашютистах и о вылавливании дезертиров Саломаха мог получить от самого Гайворонского, а задание в лагерь Борову Саломаха мог передать через своих «шестерок».

Сергеев подумал, что надо бы как-то успокоить Машу, чтобы не волновалась о Николае, но тут же решил, такой поступок Бирюков с Мещеряковым могут расценить превратно, как попытку подготовить подтверждение своей версии. К тому же Маша не должна знать о роли, какая отводилась в операции «Гайворонский» Николаю. Об этой роли он и сам только лишь догадывался.

Едва он так подумал, вошла Маша, увидев сразу трех начальников, остановилась у порога.

— Подойдите, пожалуйста, — пригласил ее Бирюков. — Что вы можете сказать об этих ножницах?

Маша подошла к столу, растерянно оглянулась на Бирюкова и Сергеева:

— Сонины… Сони Харламовой ножницы… Из нашей парикмахерской. Откуда они у вас?

— Да вот нашли… Не можете вспомнить, когда они у вас пропали?

— Конечно, помню. В тот день, когда мы с Соней пошли в военкомат, а за мной приезжали на машине, вроде от отца из эшелона — тот белобрысый Боров. Он и украл!

— А зачем? Только потому, что плохо лежали?

— Я уж и не знаю зачем. Может, подарить своей подружке? Но больше некому. У нас в парикмахерской никогда ничего не пропадало, особенно инструменты. Сначала мы на Борова и не подумали: зачем мужику маникюрные ножницы, а потом поняли — точно он… Мне можно их взять? Сейчас такие нигде не достанешь. Тем более что они Сонины.

— Немного позже возьмете, — ответил Бирюков, — как только закончим следствие. Спасибо. То, что вы узнали ножницы, очень важно.

— Спасибо и вам. У меня теперь это — единственная память о подруге.

Маша умоляюще смотрела на Сергеева, и он понимал, что спросить ей хотелось совсем о другом! «Что с Николаем? Какая связь между Боровом, ножницами и вызовом Кольки в СМЕРШ? Чего ждать после этого разговора?»

Ни на один из этих Машиных вопросов Сергеев не мог ответить, не имел права, тем более что Мещеряков его предупредил: «Преступление и наказание» Рындина должно выглядеть естественно и ни одному человеку нельзя даже догадываться об истинной роли, какая отводится Николаю.

— Я могу идти? — спросила Маша, все еще с надеждой поглядывая на Сергеева.

— Да, конечно, — ответил Бирюков. — Вы нам очень помогли, а ножницы, надеюсь, мы вам скоро вернем.

И тут Сергеев сделал то, что по всем законам субординации и служебной этики не должен был делать.

— Задержись возле дежурного, — сказал он Маше. — Там есть стул, посиди минутку.

Маша вышла. Бирюков и капитан смотрели на Сергеева, ожидая разъяснений.

— Еще один непредвиденный вариант? — спросил Мещеряков.

— Что имеешь в виду? — настороженно спросил и Бирюков.

— Вера обнаружила на переправе санитара-симулянта по фамилии Ященко — с искусственной трофической язвой на голени, — ответил Сергеев. — Как она сказала, случай типичный для уголовников. Прошу разрешения для того, чтобы опознать, кто такой Ященко, послать к переправе Рындина, забинтовав ему предварительно голову и лицо.

— И чтобы бинтовала Рындина сейчас здесь Гринько? — уточнил Мещеряков.

— Да. У нее и санитарная сумка, как всегда, с собой.

— А вы понимаете, что по всем нашим канонам это равносильно провалу операции «Гайворонский»? — спросил Мещеряков.

— По нашим канонам — возможно, по общечеловеческим — как раз наоборот, — возразил Сергеев. — Во-первых, то, что Рындин включен в операцию «Гайворонский», сам он никогда не узнает. Его роль, как я понял, войти в контакт с Боровом и внушить тому информацию, которая заставила бы действовать пособников Гайворонского. Так, если не ошибаюсь?

— Вы правильно поняли задачу Рындина, — тем же официальным тоном сказал Мещеряков.

— А это для Рындина все равно что с голыми руками идти на нож…

— Возможно, — не стал спорить Мещеряков. — Военные действия, тем более такие, как выявление опасного квалифицированного диверсанта, без потерь не бывают.

— Никто из нас не застрахован выйти сейчас из штольни и получить пулю или осколок, — сказал Сергеев. — Дело не в потерях. Речь идет о том, чтобы и такой, как Рындин, выдержал бы испытание, какое мы на него взвалим, и не угробил бы дело. У каждого свои возможности, свой потолок. Он может импульсивно бросить гранаты в немецкий минометный расчет, может проникнуть в боевые порядки к фрицам и взять «языка», обмануть своим баварским произношением и притащить с разведчиками гитлеровского офицера. Но это тоже не больше нем импульс — кратковременная вспышка энергии, щекотание нервов сознанием собственной лихости, такое же самоутверждение, по его понятиям, как и в момент проникновения в чужую квартиру через форточку… Только сила духа Рындина не в нем самом, а вот в этой худенькой и не очень приметной Маше, которая, кстати, ждет сейчас решения судьбы своего Николая у тумбочки дежурного. Это она может сутками работать под обстрелами и бомбежкой, перевязывать и таскать раненых, пренебрегая смертельной опасностью, идти на передовую в боевые порядки автороты через овраг Царицы, а потом еще и в подвалы универмага, когда немцы вот-вот займут и вокзал, и площадь, и универмаг, это она может сутками не есть, не спать, потому что считает такую жизнь и такую работу нормой. Ради своей Маши Рындин пойдет на смертельно опасное задание, ради себя, и тем более ради нас с вами, — не пойдет и толку от него не будет. Самая большая для него ценность в жизни — уважение и вера в него Маши Гринько.

— Постой-постой, что-то ты уж больно горячо заговорил, — остановил его Бирюков, но спросил не о Николае Рындине и не о Маше. — Как там получилось с этим симулянтом Ященко? Когда его усекла Голубева?

— Только сегодня. Раньше его перевязывали другие сестры, не заканчивавшие школу экспертов-криминалистов.

— Так… В этом, по-моему, что-то есть. Как думаешь, капитан?

— Если у Ященко повадки уголовника, то это, скорее, по вашей линии, — ответил капитан. — Хотя попробуй разделись: «ваши» уголовники встречают «наших» диверсантов, а «наши» диверсанты стреляют не только в кассиров банка, но и в «ваших» уголовников.