Чтение онлайн

О Коковцове в Петрограде говорили как о красноречивом говоруне, у него даже кличка была — Граммофон.

Об этом разговоре Якушев писал:

«Коковцов постарел, но он все же самый умный в эмиграции, разбирающийся в обстановке. Следит за советской прессой, за нашими финансами, экономикой, понимает, что нэп, в общем, принёс пользу.

— Конечно, советские мне враги до гроба, но, признаться, меня удивляет порядок, потом отношение к памятникам старины…

Я слушал и думал, уж не ловит ли он меня. Даже после благополучного свидания с «Верховным» мне было как-то тревожно. Коковцов вёл себя странно. Чересчур был ласков. Тут мне пришло в голову: Захарченко внушила им мысль, что я хочу быть премьером. Я сказал:

— Ну, не ради памятников терпеть большевиков, граф…

Коковцов усмехнулся:

— Не ради этого, конечно. Вообще дело идёт к развязке, но я не вижу силы, которая возьмёт власть.

Вот тут я ему и выложил:

— У нас есть кандидатура председателя совета министров.

— Интересно… Кто же? Назовите.

— Граф Владимир Николаевич Коковцов.

Старик заволновался, заёрзал и говорит:

— Что вы… В семьдесят два года мне такой пост не по силам.

— Гинденбургу — германскому президенту — семьдесят восемь.

И тут меня осенила другая мысль, прямо по вдохновению, я говорю Кутепову:

— Мы, Александр Павлович, предлагаем вам пост командующего всеми вооружёнными силами центральной России.

Кутепов чуть не ахнул. Встал с бокалом в руке и говорит:

— Отказываться от воинского долга — не в моих правилах. Позвольте, граф, выпить за будущего премьер-министра, ваше здоровье!

Я провозгласил тост за будущего командующего.

— Как у вашей организации со средствами? — спрашивает Коковцов. — Мак-Кормик обещал дать, но пока это только обещания.

Тут я ему поплакался на безденежье, и он мне посочувствовал. Разговор зашёл о другом, о коллекции орденов и датского фарфора, принадлежавшей Коковцову; она осталась у его сестры в Ленинграде. Пообещал переслать ему коллекцию в Париж».

В тот же вечер, 5 декабря 1926 года, Якушев отправился с визитом к Шульгину. Он жил вблизи Булонского леса. Шульгин встретил дружески, но жена — холодно:

— Это вы придумали поездку Василия Витальевича в Россию? Боже, как я за него волновалась!

Говорили с Шульгиным о Врангеле. После благополучного возвращения Шульгина Врангель подобрел к «Тресту». Однако Чебышёв по-прежнему подозрительно относится к Якушеву.

— Я ему говорю: я сам был в России, следил за всем и все видел. Выходит так, что я слепой, а вы все видите из Сербии. Следовательно, вы гений.

На следующий день, 6 декабря, Якушев встретился с представителем пражского «Союза галлиполийцев». Был разговор о жертвенности, о молодых, которые рвутся к активным действиям.

— В чем активность? — возражал Якушев. — В терроре? В покушениях на полпредов за границей? Не умеют конспирировать, птенцы желторотые. Будут только обузой для нас. Вот сделайте им экзамен — пусть проберутся из Чехии в Польшу без виз. Подвиг, жертвенность — эффектно звучит, но кому нужны эти жертвы? Младенцы…

Якушев встретился с приехавшим из Марселя генералом Улагаем, в прошлом крупным помещиком Харьковской губернии. Его специально вызвал Кутепов, чтобы доказать возможность конспиративной работы белых эмигрантов в России. Улагай был связан со своими родичами на Кубани, послал несколько казачьих офицеров и намеревался ещё послать одного — полковника Орлова. Адъютант Улагая — Венеровский — проникал через турецкую границу до Сочи. Улагай сказал Якушеву:

— «Трест» признаю, лично вам верю, господа… Но как дойдёт до дела, буду беспощаден и неумолим.

Якушев хорошо знал, на что способен этот изверг.

На квартире Кутепова обсуждали технику отправки людей. Пришлось прочесть что-то вроде реферата, объяснить, как пользоваться шифром по книге. Улагай просил выправить документы для рвущихся в Россию его «молодцов». Несомненно, они будут посылать в Россию людей и более опасных, чем те, которых посылали раньше.

Показывали этих людей. Якушев говорил с ними и думал: «Если бы им пришла в голову мысль, кем я послан в Париж в действительности, они не дали бы мне уйти живым».

Накануне отъезда к нему приехал в гостиницу Кутепов.

— Хочу вам сказать напрямик, Александр Александрович… Ведь у вас есть здесь противники, даже больше чем противники.

— Конечно, есть. Вот хоть бы тот же Чебышёв. По его словам, я чуть не агент ГПУ.

— Не один Чебышёв… Не он один.

Разговор был с глазу на глаз. И Кутепов временами бросал в сторону Якушева испытующий взгляд.

— Климович…

— Он? Ну, знаете, Александр Павлович! Он не у дел, притом из врангелевского окружения, а вы знаете, как к нам, николаевцам, относится Врангель. Климович не бонапартист, врангелист, но это одно и то же. Верите вы нам, «Тресту», или нет — вот в чем вопрос, генерал.

— Конечно, верю. Иначе зачем мы бы тратили время?

И тут Кутепов развернул привезённый пакет: портрет «Верховного» на коне, с трогательной надписью «Тресту». Оказалось, что Николай Николаевич, тряхнув стариной, упражняется в верховой езде в ожидании торжественного въезда в Москву. Кутепов привёз и обращение к войску, написанное чуть не на древнеславянском языке. Там все было: и «поелику», и «дабы», и «осени себя крёстным знамением», — не было только «христолюбивого воинства».

Перед отъездом Якушев отправил письмо Коковцову:

«Ваше сиятельство граф Владимир Николаевич! Перед отбытием на родину приношу Вашему высокопревосходительству глубочайшую признательность на Ваше согласие возглавить правительство будущей России…» И далее в том же духе.

14 декабря Якушев выехал во Франкфурт-на-Майне, оттуда в Москву.

Он чувствовал себя как после выигранного сражения.

Якушев не знал, что это была его последняя поездка в Париж, хотя в марте 1927 года предстояло «военное совещание» представителей «Треста» с Кутеповым.

Мария Захарченко вернулась в Москву из Ревеля и обрушилась на Радкевича. Он только вздыхал и жалко смотрел на неё. Стауниц понимал, что Радкевич запил из ревности, но влияние на него этой женщины было по-прежнему сильным, и он не смел ей противиться. Странно, что Стауниц тоже ощутил на себе её влияние, хотя сам был законченный циник и отлично знал цену «племяннице».

«Трест» снова переживал трудные дни. Кутепов продолжал посылать на советскую территорию своих людей с ведома и без ведома Якушева. В Москве появился террорист Кизяков, в Витебске — Шорин, «молодцы» Улагая и Кутепова проникали через границу «кустарями», их разыскивали, арестовывали, но «Трест» не отвечал за безопасность «кустарей».