Чтение онлайн

— Все так, понимаешь. Я не хочу об этом говорить. (Он повернулся ко мне спиной. Я схватил его за руку раньше, чем он сделал шаг.) В конце концов, я очень хотел бы, чтобы вы приехали ко мне в воскресенье, днем. Я сам приготовлю обед.

Мы посмотрели друг на друга. Я пошел к машине. Упали первые капли. Я смотрел, как он решительным шагом вошел в комиссариат. Муррабеду оставалось лишь держаться изо всех сил. Я сел за руль, поставил кассету с записями Рубена Бладеса и поехал.

На обратном пути я проехал через Эстак-центр. Эстак пытался сохранять верность прежнему облику. Маленький порт, деревня. Всего в нескольких минутах езды от Марселя. Люди говорят: я живу в Эстак. Не в Марселе. Но маленький порт сегодня был окружен, задавлен кварталами, где скапливались иммигранты, изгнанные из центра города.

Лучше выражать то, что испытываешь. Конечно. Я умел слушать, но так и не научился изливать душу. В последнюю минуту я замыкался в молчании. Я всегда готов лучше солгать, чем рассказывать о том, что у меня не ладится. Моя жизнь, вероятно, была бы другой. Я не осмелился рассказать отцу о глупостях, которыми занимался с Маню и Уго. В колониальных войсках мне за это крепко досталось. Но это не послужило мне уроком. С женщинами у меня дело доходило до непонимания, и я страдал, видя, что они отдаляются от меня. Мюриель, Кармен, Роза. Когда я протягивал руку, когда я, наконец, раскрывал рот, чтобы объясниться, уже было поздно.

Дело было не в отсутствии мужества. Я не доверял людям. Недостаточно доверял. Не настолько, чтобы отдать мою жизнь, мои чувства в чьи-то руки. И я выматывал себя, пытаясь все решить в одиночку. Тщеславие неудачника. Мне приходилось признавать это: в жизни я всегда терял. Для начала — Маню и Уго.

Я часто думал, что в тот вечер, после неудавшегося ограбления, мне не следовало бы бежать. Мне надо было смело выступить против них, высказать то, что много месяцев меня тревожило, сказать, что то, чем мы занимаемся, ни к чему не ведет, что у нас есть дела получше. Это была правда: впереди у нас лежала вся жизнь и был мир, который предстояло открыть. Нам понравилось бы путешествовать по свету. Я был в этом убежден. Мы, наверное, поссорились бы? Может быть, они продолжали бы без меня? Может быть. А, может быть, они и сегодня были бы здесь. Живые.

Я поехал по Прибрежному шоссе, идущему вдоль порта и дамбы дю Ларж. Мой излюбленный маршрут, чтобы въехать в Марсель. Я бросил взгляд на доки. Док Мирабо, док де ла Пинед, Национальный док, док д’Аранк. Будущее Марселя заключалось в них. Мне всегда хотелось в это верить.

Голос и ритмы Рубена Бладеса начали приятно действовать на мой ум. Они рассеивали мои страхи. Облегчали мои страдания. Счастливые эти карибцы! Небо было серое и низкое, но заряженное каким-то резким светом. Море придумывало себе синеву с металлическим блеском. Я очень любил, когда Марсель обретал цвета Лиссабона.

Санчес уже ждал меня. Я удивился. Я представлял его эдаким горластым mia. Он был низенький, толстенький. По тому, как он поздоровался со мной, я понял, что он не из породы смельчаков. Вялая ладонь, опущенные вниз глаза. Этот тип всегда будет говорить «да», даже если мысленно все отрицает.

Он боялся.

— Знаете, я отец семейства, — сообщил он, проходя за мной в кабинет.

— Садитесь.

— И у меня трое детей. Красный свет, ограничения скорости, знаете, как я с ними осторожен, да. Такси — мой кормилец, поэтому…

Он протянул мне листок. С фамилиями, адресами, телефонами. Четыре позиции. Я взглянул на Санчеса.

— Они могут вам подтвердить. В то время, что вы называете, я был с ними. До половины двенадцатого. Потом снова сел за руль.

Я положил листок прямо перед собой, закурил сигарету и уставился прямо ему в глаза. Свиные, налитые кровью глазки. Он очень быстро их опустил. Он сложил ладони, беспрестанно потирая их. На лбу у него выступили капли пота.

— Сожалею, господин Санчес. (Он поднял голову.) Ваши друзья, если я их вызову, вынуждены будут лжесвидетельствовать. Вы доставите им неприятности.

Он смотрел на меня красными глазками. Я выдвинул ящик, наугад достал увесистую папку, положил перед собой и стал перелистывать.

— Вы прекрасно понимаете, что из-за обычного проезда на красный свет мы не стали бы утруждать себя вашим вызовом и всем прочим. (Его глаза расширились. Теперь он сильно потел.) Это серьезно. Гораздо серьезнее, господин Санчес. Ваши друзья пожалеют, что доверились вам. И вы…

— Я был там с девяти до одиннадцати…

Он кричал. Из страха. Но он мне казался искренним. Это меня удивляло. Я решил больше не хитрить.

— Нет, господин Санчес, — твердо возразил я. — У меня восемь свидетелей. Они стоят ваших. Восемь дежурных полицейских. (Рот у него раскрылся, но оттуда не вылетело ни звука. В его глазах, я видел это, промелькнули все катастрофы мира.) В 22 часа 15 минут ваше такси находилось на улице Корнеля, у входа в «Командорство». Я могу предъявить вам обвинение в пособничестве убийству.

— Это не я, — упавшим голосом сказал он. — Не я. Я сейчас все расскажу.

Глава восьмая,

в которой бессонница не решает проблем

Санчес обливался потом. Крупные капли стекали с его лба. Он утирался тыльной стороной ладони. Пот тек и по шее. Через некоторое время он вытащил носовой платок, чтобы вытереть пот. Я начинал чувствовать его потный запах. Он без конца елозил на стуле. Должно быть, ему сильно хотелось помочиться. Он, наверное, уже обмочил трусы.

Он мне не нравился, этот Санчес, но антипатии я к нему почему-то не испытывал. Он, наверное, был хороший отец. Он вкалывал изо всех сил, ночами напролет. Он спал, когда его дети отправлялись в школу. Он снова выезжал на своем такси, когда они возвращались домой. Он, должно быть, их вовсе не видел. Кроме редких суббот и воскресений, когда он отдыхал. Раз в месяц, вероятно. Вначале, вернувшись с работы, он брал жену. Он ее будил; ей это не нравилось. Он от этого отказался и с тех пор довольствовался шлюхой. Несколько раз в неделю. Перед тем, как отправиться ишачить или после. С женой теперь это происходило лишь раз в месяц, если выходной выпадал на субботу.

Такая же жизнь была у моего отца. Он работал наборщиком в ежедневной газете «Марсейез». Он уходил из дома в пять вечера. Я рос в его отсутствие. Когда он возвращался ночью, то заходил меня поцеловать. От него пахло свинцом, типографской краской и табаком. Это меня не будило. Отцовский поцелуй был частью моего сна. Когда он забывал меня поцеловать, — такое с ним случалось, — я видел плохие сны… Я воображал, будто он бросает нас, мою мать и меня. В двенадцать-тринадцать лет мне часто снилось, что у него есть другая женщина. Она была похожа на Желу. Он ее тискал. Потом, вместо отца, поцеловать меня приходила Желу. От этого у меня вставал член. Тогда я удерживал Желу, чтобы ее ласкать. Она ложилась ко мне в постель. Потом появлялся мой разозленный отец. Он устраивал скандал. И, вся в слезах, являлась моя мать. Так я и не узнал, имел ли мой отец любовниц. Он любил мою мать, в этом я не сомневался, но их жизнь оставалась для меня тайной.

Санчес заелозил на стуле. Мое молчание его смущало.

— Вашим детям сколько лет?

— Мальчикам четырнадцать и шестнадцать. Младшей, Лор, десять. (Лор звали его мать.)

Он достал бумажник, раскрыл его и протянул мне семейное фото. Мне не нравилось то, что я делал. Но я хотел его расслабить, чтобы он рассказал мне как можно больше. Я рассматривал его ребят. У всех были какие-то рыхлые лица. В их невыразительных глазах не было ни малейшего проблеска бунта. Они родились озлобленными. Они будут питать ненависть лишь к более несчастным, чем сами они. И всем тем, кто будет отбивать у них хлеб. К арабам, черным, желтым. Никогда к богатым. Они уже знали, кем станут. Почти никем. В лучшем случае мальчики будут шоферами такси, как папа. А девочка станет помощницей в парикмахерской. Или продавщицей в дешевом универсальном магазине. Они будут средние французы. Граждане страха.