Чтение онлайн

Нечто подобное уже было на страницах отечественной периодики: в 1890-х гг. газетная дискуссия переросла в затяжной академический спор, увенчавшийся изданием нескольких фундаментальных трудов. В 1920-х гг. инициатором подобной дискуссии выступил сам И. Я. Стеллецкий, в результате чего смог-таки пробить бастионы охранного ведомства и на какое-то время прорваться в кремлевские подземелья. Все указывало на то, что «продолжение следует...».

И продолжение последовало. Новый, 1963 год, ознаменовался тем, что на протяжении четырех номеров «Неделя» опубликовала еще ряд фрагментов из книги И. Я. Стеллецкого. Общественность не выдержала информационной атаки, и, когда редколлегия «Недели» выступила с инициативой создания общественной комиссии по поискам библиотеки Грозного — 21 января (в день публикации последнего фрагмента книги И. Я. Стеллецкого), по старому выражению, «вся Москва», т. е. весь ученый мир собрался в дирекции Музеев Московского Кремля на учредительном заседании комиссии. В жарких спорах истина, как ни странно, не была погребена: комиссия предложила обширную и хорошо структурированную программу работ, рассчитанную на длительный срок. В число запланированных разысканий входили и поиски новых источников в библиотеках и архивах, и археологические разведки и раскопки в Кремле, и культурологические штудии истории грозненского периода... В апреле того же года новоучрежденная комиссия под председательством академика М. Н. Тихомирова провела первое рабочее заседание, в ходе которого были заслушаны и обсуждены доклады археолога М. Г. Рабиновича и архитектора В.И.Федорова, затрагивавшие историю и топографию Московского Кремля.

Казалось, что намеченная программа мало-помалу будет выполняться. Однако вскоре иное случившееся событие отвлекло внимание и ученых,

245

и общественности. Была вскрыта гробница последних Рюриковичей в Архангельском соборе. Действие, сенсационное само по себе, было еще более усугублено последовавшей затем реконструкцией внешнего облика Грозного царя, Эта работа, с блеском проделанная М, М. Герасимовым, заслонила проблему библиотеки. А тем временем Хрущев был смещен, и сама попытка поставить вопрос об углубленных исследованиях кремлевских подземелий на долгие годы стала рассматриваться как явная крамола.

Поделюсь воспоминаниями, хотя, может быть, и не ко времени. Во второй половине 1970-х — начале 1980-х гг. мне доводилось довольно часто выступать с лекциями и рассказами о библиотеке царя Ивана Васильевича в разных, подчас вполне неожиданного профиля, организациях и обществах Ленинграда. И везде практически находился слушатель (порой и не один), особо внимательно следящий не за смыслом рассказа, а за словами его. Стоило только подойти к подземным лабиринтам и начать размышлять о возможных путях движения под Соборную площадь и Теремной дворец, как глаза таких слушателей загорались очень характерным блеском и нередко следовал вопрос: а откуда, собственно, лектору известно то, о чем, в общем-то, знать и не положено?..

В период известного безвременья проблемами библиотеки московских государей серьезно занимался разве что М. И. Слуховский, педантично, по крупицам собиравший скудные сведения источников ХVI столетия. Было, правда, в разных периодических изданиях около десятка статей писателя В. Н. Осокина, но ничего существенного в понимание проблемы они не внесли...

Новый материал в науке накапливался постоянно. И когда в конце 1970-х гг. стало возможным опубликовать интереснейшую работу Н. Н. Зарубина, выполненную в Рукописном отделе Библиотеки АН СССР еще в 1930-х гг., видно стало, что за.последние десятилетия расширился не только круг источников о грозненском времени, расширились — подчас кардинально — наши представления о той эпохе, о ее людях, об их действиях и помыслах. Комментированное издание исследования Н. Н. Зарубина, подготовленное мной в 1982 г. под редакцией С, О, Шмидта, по сей день остается наиболее полным сводом материалов о библиотеках Ивана Грозного: библиотеке реальной, отражавшей постоянный круг чтения царя, и библиотеке искомой, включавшей — по преданиям — древние рукописи. Той библиотеке, поискам которой отдал столько времени и сил Стеллецкий, как до него Тремер,как ранее Клоссиус,как прежде Конон Осипов, как еще ранее Паисий Лигарид...

Сейчас вряд ли кто решится подвергнуть сомнению факт наличия у Грозного большого количества русских книг: многочисленные прямые и косвенные свидетельства источников рисуют картину массового движения книжности вокруг этого нетрадиционного (по классическим российским понятиям) монарха. Дискуссионным был — да и до сих пор остается — вопрос о наличии в царской библиотеке сколько-нибудь значительного количества иноязычных, прежде всего греческих и латинских рукописей.

Что знаем мы об этой, «атичной» библиотеке царя Ивана?

246

Сохранилось всего четыре прямых свидетельства об этом гипотетическом комплексе. Первое из них принадлежит знаменитому в русской истории и литературе святогорскому иноку Максиму Греку, упоминающему в некоторых фразах своего послания князю Василию П1 о получении от последнего греческих рукописей для перевода. Свидетельство Максима Грека говорит о библиотеке в общей форме и поэтому, вероятно, не попадало обычно в поле зрения исследователей. Второе сообщение содержится в Сказании о Максиме Греке, где между прочим повествуется об осмотре афонским иноком сокровищ книжности и высказанном им по этому поводу изумлении и восторге. Третье известие — рассказ Хроники Франца Ниенштедта об осмотре царской библиотеки дерптским пастором Иоганном Веттерманом, бывшим в России в 1565—1570 гг. и даже получавшим предложения о переводе некоторых книг; рассказ этот был сообщен хронисту самим пастором и его спутниками: Наконец, четвертый источник — анонимная опись царской библиотеки,известная в литературе как Список Дабелова,или Аноним Дабелова.

В старой литературе Сказание о Максиме Греке вызывало сомнение у одних исследователей и пользовалось поддержкой других. Несколько большее доверие вызывал рассказ Ниенштедта. В начале 1960-х гг, эти показания были обстоятельно и с разных сторон рассмотрены М. Н. Тихомировым и А. А. Зиминым; в результате сопоставления многих фактов, сопутствующих появлению того и другого источника, оба исследователя пришли к выводу о высокой степени достоверности как Сказания о Максиме Греке, так и рассказа Ниенштедта.

Список Дабелова, вызывавший наибольшие споры, М. Н. Тихомировым

специально не рассматривался и даже не упоминался, что, вероятно, следует трактовать как недоверие к нему. А. А. Зимин также не исследовал пристально этот источник, ограничившись замечанием, что «обнаружение списка существенно помогло бы разгадать тайну библиотеки Ивана Грозного».Против такого вердикта вряд ли можно что-то возразить в принципе. Обнаружение оригинала Дабеловского списка, исследование бумаги, чернил, почерка позволило бы установить подлинность или неподвижность документа, Однако некоторые суждения о степени его достоверности можно сделать и на основании существующих публикаций.

Одно из доказательств подложности Анонима виделось исследователям в несоответствии формы документа его содержанию. В частности, по мнению С. А. Белокурова, высказанному еще в 1899 г,, простонародный язык, которым написан текст, противоречит обширным филологическим познаниям, проявленным автором списка, Так ли это на самом деле?

Дабелов по каким-то причинам не снял полную копию с обнаруженного им документа, ограничившись выпиской интересовавших его сведений. Форма построения документа — как она передана в дабеловской копии — указывает, что перед нами не каталог библиотеки и не фрагмент какого-то цельного труда, а скорее всего нечто вроде памятной записки, адресованной неизвестным пастором какому-то лицу, запрашивавшему его о книгах царя Ивана. Документ был написан на старонемецком языке, причем грамматика выдерживалась не

247

всегда достаточно четко; по мнению исследователей (а свои суждения по этому вопросу оставили Ф. Клоссиус, Н. П, Лихачев, С.А. Белокуров), в тексте чувствуются разговорные обороты.

Автор документа — кем бы он ни был — несомненно, хорошо знал древнюю литературу или, как минимум,мог довольно свободно в ней ориентироваться; то же следует сказать и об адресате документа — об этом лучше всего свидетель-

ствуют предельно краткие заголовки перечисляемых в документе памятников. Вероятно, что оригиналом дабеловской копии был черновик, оставшийся у автора, иначе вряд ли возможно объяснить то, что названия произведений подчас обозначены всего лишь первыми буквами начального слова. Кстати, Дабелов с истинно германской педантичностью не забыл упомянуть о чрезвычайно неразборчивом почерке, что также служит серьезным аргументом чернового происхождения оригинала.

Насколько естественным было бы использование латыни — международного

научного языка средневековья — для ученого трактата, настолько же обычным представляется и написание черновика делового документа пастором-немцем на своем родном и привычном языке. Что же касается разговорных оборотов и простонародных речений в языке записки, то ни наиболее последовательный скептик С. А. Белокуров, ни его продолжатели не учитывали одного обстоятельства: формирование немецкого литературного языка с присущей ему строго нормированной грамматической системой восходит всего лишь к времени Лютерова перевода Библии, а время это отделено от времени Анонима всего лишь полустолетием. Распространение формируемых нормативных обычаев правописания и лексического фонда происходит не быстро, стало быть, ненормативный язык Анонима служит свидетельством «про», но никоим образом не «контра».