Чтение онлайн

Свернули к Лицею, потом к церкви, дальше пошли пешком. Скоро в зелени кустов и деревьев возник одноэтажный домик с большими окнами. "Да ведь это Вырубовой!" - удивился так искренне, что не услышал негромкого приказа чекиста: "Пожалуйте за мной..." В большом вестибюле стояли вещи, мебель совсем прежние, казалось, хозяйка только что ушла и сейчас вернется.

– Сотрудники музея устроили помещение, дабы оно представляло интерес для любознательных рабочих и крестьян, - сухо проговорил некто в штатском, лет сорока на вид, со стертым невыразительным лицом. Сколько ни вглядывайся - все равно не запомнишь.
– Вы назначаетесь ведущим по этому музею. Иногда вы будете вести разговор для посещающих. Когда мы вам укажем - вы станете рассказывать, сбросив покров тайны, мы потом объясним, о чем именно пойдет речь. В этом домике проходили самые интимные свидания Александры и ее фаворитки. Здесь она имела со своим любовником князем Орловым...

– Это чушь...
– пожал плечами.
– Сегодня все знают, что эту гнусность под видом дневника Анны Вырубовой сочинили грязные писателишки: Толстой и Щеголев.

– Возможно... Только вряд ли в вашем положении стоит иметь такую горячность. О дневнике Вырубовой расскажете делегациям заводов и фабрик. Трудящиеся должны знать чистую правду о прогнившем царском режиме. Ну, а тем, кого мы приведем... Тем расскажете другое. Устраивайтесь. У вас здесь будет спальня, удобства, пищу вам станут доставлять, иногда позволят погулять в парке. Вопросы?

– Премного вами благодарны, барин, - оскалил зубы, изображая улыбку. И долго так?

Чекист вышел из комнаты, не ответив.

Так называемый "Дневник Вырубовой" Званцев помнил хорошо, хотя и прочитал лет десять назад. Комплект книжек альманаха "Минувшие дни" привез из Москвы курьер. Теперь обнаружил эти четыре сборника в спальне, на тумбочке. Все же это была гнусность, грязь. Но - куда денешься... Придется убеждать "массы" в том, что государь был развратен, императрица спала с Распутиным, а дворцовая камарилья вела страну к гибели. Последнее, увы, похоже на правду. Любую страну можно довести до краха и исчезновения, если без конца, упорно, окружать себя (коли ты глава исполнительной власти и вообще - го-су-дарь!) бездарями, выскочками, алчными идиотами и психически неуравновешенными людьми. Последний министр внутренних дел Александр Дмитриевич Протопопов, "генерал Калинин", как называли его здесь, в Царском, параноик самой высокой пробы! И, право же, когда большевики расстреляли этого "бывшего" в восемнадцатом - вряд ли кто-нибудь вспомнил его добром и пожалел...

В пять часов, сразу после обеда (дали тарелку пустых щей и котлету, в которой хлеба было в два раза больше, чем мяса), явился "стертый", представился с улыбкой: "Цуккерман. Абрам Менделевич. Если угодно, можем отправиться на прогулку. Погода - великолепная!" Званцев обрадовался: "Ну, разумеется! Очень рад! Мы пойдем вдвоем?" - "Да. А со временем, когда вы привыкнете, сможете гулять самостоятельно. Я думаю, вы не имеете сомнений: деваться некуда, надо работать". Он говорил с заметным местечковым акцентом, но Званцева это не раздражало. Вопреки традиции, он был равнодушен к евреям, никогда не считал их виновниками всех российских бед и даже ценил поэзию Мандельштама. Из-за этого возникали бурные схватки с соратниками. Поняв однажды, что убежденного юдофоба не пронять никакими доводами, - возражать перестал, но убеждения не переменил. Да, нельзя отрицать кровавого участия евреев в революции, Гражданской, в палаческой работе ВЧК-НКВД. Все это так. Но ведь это - результат глупой политики прежнего правительства и хитрой, подлой - правительства большевистского. Не много ума требовалось, чтобы призвать евреев к палаческой работе, умело используя их вековую обиду на черту оседлости и погромы, дабы они одни и остались виновными за все, что натворили большевики, интернационал...

– Куда пойдем?
– спросил весело, Цуккерман взглянул удивленно и даже немного обрадованно, ответил почти дружелюбно:

– А туда, где вам будет хорошо.

Двинулись вдоль озера. Все здесь навевало сны, воспоминания, Званцев вдруг почувствовал, как наворачиваются слезы. Да, здесь было что вспомнить. Желто-красной осенью 1917 года пришел сюда с отцом-командиром Петром Николаевичем Красновым. Тот мечтал начать отсюда поход на Петроград, дабы навсегда и сразу покончить с большевизмом: Керенский не тянул против Ульянова и вот-вот готов был рухнуть. Однако совсем непредвиденно возник странный энтузиазм рабочих и солдатских масс, дурачки встали стеной на пути немногочисленного красновского войска, генерала пригласили в Петроград, для беседы, слава Богу, у него, Званцева, хватило ума не поехать. Остался, переоделся в штатское, много гулял. Вот на этом пригорке - да ведь и в самом деле - вот он, в неприкосновенности!
– увидел художника в блузе, широкополой шляпе, с большим этюдником в руках. На куске картона уже проступили дальние желтеющие деревья, ель на взгорке и покрытая рябью вода. У самого берега плавало притопленное полено.

Художник заметил, улыбнулся и снял шляпу.

– Интересуетесь процессом? Я и сам удивляюсь - каким же чудом краски позволяют запечатлеть натуру? Таинство. Вы согласны?

Представился, услышал в ответ: "Альберт Николаевич Бенуа, художник. У нас все семейство от искусства. Может быть, изволили слышать?"

Признался в неведении, вдруг стало тоскливо и безысходно.

– Красивая картина. А вот пройдет лет эдак двадцать, большевики на этом месте построят приют для престарелых марксистов, и ваше творение одно только и будет свидетельствовать о прошлом...

– Вы не правы...
– Бенуа опустил кисть.
– Наверное, ни одно, даже самое жестокое правительство не сможет уничтожить красоту. Я оптимист.

...Цуккерман смотрел удивленно:

– Погрузились в воспоминание? Приходилось бывать?

– Приходилось, - буркнул, продолжать разговор не хотелось, прошлое властно вторглось, обволокло и не отпускало. Но Цуккерман оказался человеком настойчивым.

– Я, собственно, что...
– Осмотрелся, подмигнул: - Разговор не для чужих ушей. Завтра в первой половине дня придет экскурсия с Кировского завода. А вот во второй половине - интересующие нас люди. С ними попрошу доверительно и проникновенно.

– С чувством, значит...
– засмеялся.
– Какое у вас образование?

– О-о, я учился в хедере, а теперь, дополнительно, окончил полный курс неполной средней школы. Далее - полная, а потом можно будет и в институт. Я мечтаю стать доктором-легочником. У меня, знаете ли, все семейство когда-то вымерло - открытым туберкулезом.

Странный, косноязычный, убогий человек. Зачем понесло его в красное пекло? Как все это... не так. Не так.

Делегация путиловских явилась ровно в десять утра - едва успел дожевать бутерброд с чайной колбасой и допить стакан спитого чая. Мужчины в мятых костюмах и голубых косоворотках солидно выхаживали по залам и вопросов почти не задавали, зато женщины в косынках прыскали в кулак, особенно в спальне; одна, толстенькая, с длинной, до пояса русой косой, схватила Званцева за рукав:

– Товарищ мужчина, объясните: вот на этом... как его?

– Канапе, - произнес односложно, она обрадовалась:

– Вот, на нем самом - царь имел хозяйку, эту...

– Вырубову?

– Во! Ее! Я вообще удивляюсь и даже поражаюсь! Да вы сами поглядите на пор... Как его?

– Портрет?

– Вот! Да она же старуха! Толстуха! Я по нам знаю, что даже наши слесаря толстых не хотят! Враки все это!

– Враки...

– А тогда зачем врешь?

– Как велят - так и рассказываю.

– Ну-у, тут у вас все бесчестные, значит. Вот, другое дело - царица. Смотри, какой ладный, какой красивый генерал висит! На картине! Вот если бы с ним... Царица. А?

На что они рассчитывают... Ведь совсем не глупая баба. Неужели эти люди поверят басням о разврате в царской семье...

Подошел рабочий. Традиционный, с большими неряшливыми усами.

– Говорят, Николашка где-то здесь мальчонку ножом зарубил. Говорят, был какой-то дневник этой Вырубовой. Что, мол, там она как бы свидетельствовала. За что он - мальчика этого?

Стало тошно. Нет. Не его, Званцева, дело. Лить помои на семью ради сохранения своей жизни. Она ведь давно вышла в тираж. Какой же смысл?

– Государь был добрый человек и никогда такого не делал.

– Он пять тыщ положил девятого января!
– взбеленился рабочий. Усы у него хищно зашевелились и сразу выросли в объеме.

– Девятого января погибло 188 человек. По собственной дури. И провокации попа Гапона. Вы же, рабочие, и повесили его за это...

– Не верю...
– растерянно сказал рабочий.
– Но по голосу... Вы как бы говорите правду... Я сообщу, куда следует...