Чтение онлайн

Потом гробы погрузили на открытую платформу грузовика, на второй уселся оркестр, мы разместились в автобусах и отправились на Смоленское. Небо было высоким и бездонно синим, оно редко бывает таким в это время года в сыром и промозглом нашем городе; мы переехали через бывший Николаевский мост, и я вдруг вспомнил, как несли по нему на поднятых руках гроб с телом Александра Блока. Сколько рассказывал об этих похоронах Анатолий, он их видел и запомнил навсегда...

А Смоленское встретило нас печальным шумом покрытых инеем ветвей, ветер с залива все усиливался и усиливался, заглушая голос очередного витии, и мне вдруг показалось, что бессмысленна жизнь человеческая. И смерть тоже не имеет смысла, и все россказни Льва Николаевича на оную тему - е-рун-да. Иван Ильич, Андрей Болконский, да любой из нас: зачем мы пришли сюда? Мы не знаем этого и не узнаем никогда. И, значит, прав великий пролетарский. Как черви земные. Ни песен, ни сказок. Вон, гробы уже скрываются за срезом могилы - и что? Ничего. Были - нет. И кому от этого плохо или хорошо? Пройдет год - о них никто и никогда не вспомнит. И такова участь большинства. Печально? Нет. Глупо...

И как всегда нежданно - голос:

– Сережа...

Таня, кто ж еще... Хорошеет, хорошеет, уже девушка совсем, как невместно это здесь, на кладбище. И как некстати хрипит в ушах обволакивающий голос товарища Дунина: "Чего не сделает большевик..." Да. Признаем: они умеют задевать струны. Ну, пусть не струны. Пусть нечто стыдное и гадкое, но такое завлекательное.

– Скажи правду, Таня. Это дело рук Серафимы?

Пожимает плечами:

– Зачем? Смысл какой?

– Но ведь ты меня сама уверяла, что это она!

– Уверяла. Чтобы понять. И проверить. Донесешь или нет. Ты не донес.

– Ладно. А... им? Им зачем? НКВД? Убивать этих дурачков?

– Напрягись. Ты должен работать с нами. По просьбе НКВД. А эти... долдоны - они бы с тебя не слезли. И никакие приказы и увещевания не помогли бы. Они сумасшедшие были. Вокруг все враги - вот суть их души. И их убрали; так просто все...

Она с каждым разом вызывает у меня все большее и большее удивление. Она же ребенок. Ну, пусть девица теперь. Все равно, она не может так мыслить. Словно ей шестьдесят и позади бегство из Крыма, Галлиполийский лагерь, нищета и безумие. Бывают такие лилипуты: маленькие, похожие на детей, а сморщенные лица, старческие глаза опровергают: всмотрись внимательней, прохожий. Мы такой же морок, как и все текущее вокруг подобие жизни...

– Допустим... Тогда объясни: а почему - не хоронили так долго? Зачем убийцам исследовать тела, чтобы обнаружить свой собственный яд? Нелогично.

Смеется. Какой зловещий, какой безразличный смех.

– Ты совсем мальчик, Сережа... Это они для общественного мнения. Чтобы все думали: "органы" бдят. Днем и ночью. Сережа... Ты вступаешь на... жесткое поприще. Подумай... А хватит ли сил?

– У тебя хватает.

– Я другое дело. А ты... Ты почти чекист. Разве не так?

Я молчу. Сказать нечего...

Мы идем мимо церкви. Она так красива: голубень, золото, вокруг кресты. Картина передвижника. У меня и название есть: "Встреча". Молодые люди назначили свидание у порога жизни вечной. Как романтично...

– Видишь черную колонну? Здесь лежит поручик Чернов.

Мне кажется, что она невзначай сошла с ума. Глаза загорелись, щеки покрылись румянцем.

– Ну и что?

Рассказывает долго. Был генеральский сын, поручик Чернов. Дворянин не из знатных. За его сестру посватался флигель-адъютант Новосильцев. Мать Новосильцева, придворная дама, сочла, что дочь простого генерала - не ровня ее знатному сыну. Чернов обиделся. Они стрелялись. И оба погибли. Оказывается, церковь около Лесного института построена матерью Новосильцева в память о погибшем сыне.

– Дворянская романтика...
– бросаю свысока.

– Как ты глуп, Сережа...
– Глаза Тани темнеют.
– Когда один человек начинает завидовать другому только потому, что тот выше стоит на общественной лестнице - тогда начинается революция. И все погибает.

Я в очередной раз повержен.

– А тебя не приглашают читать лекции? Куда не то? Ты такая умная!

Я стыжусь произносимых слов, но ничего не могу с собою поделать.

– Дурак!
– И она исчезает, словно появилась на мгновение из-под земли, дабы надсмеяться над порождением революции - надо мною, утереть нос. Милый призрак... Если бы идея не исходила от товарища Дунина - я бы бросился в омут вниз головой. И Лена простила бы меня, а так...

Я задавлю свои чувства. Они ни к чему.

Заканчивается десятый класс, и сколько же открытий чудных приносит он в мои размягченные мозги. Впервые упоминает учительница истории словосочетание: "Диалектический материализм". Четвертая глава "Краткого курса истории ВКП(б)", автором которой является товарищ Сталин, на всю оставшуюся жизнь станет не то жупелом, не то путеводной звездой. Это уж кому как повезет...

У училки нашей сумасшедшие глаза, она взмахивает руками, как дирижер военного оркестра. Восторженно, истерично звучат слова, плещут, обволакивают, и вдруг понимаешь, что выхода нет. Пролетариат спасет человечество, освободит от рабства, создаст лучшую жизнь. И вообще: мы все зависим от экономики. От нее выстроен Эрмитаж, Рембрандтом написан "Блудный сын", Пушкиным сочинено обращение к друзьям. Что построили, выработали - то и поем. И оттого нас утро встречает прохладой. А всех остальных в мире капитализма - дожмем. Это - диалектический материализм.

В голове хаос и ужас. Никогда еще так прямо, так грубо и безжалостно со мною не разговаривали. Но я понимаю: без этих откровений не примут никуда. Замкнутый круг.

И я снова иду к Анатолию - куда же еще. Мы сидим с Евдокией Михайловной за чашкой черного, как ночь, чая и разговариваем, разговариваем. Другой язык, иные мысли, поначалу понять трудно - она начинает издалека, но постепенно я проникаюсь сказанным.

– Некогда избрал Господь народ Израиля, дабы вышел из его среды Мессия, Спаситель. И случилось именно так. Но люди не поняли и до сего дня не понимают, что спасение идет не только от Господа, но и от них самих. Чем скорее начнет человек внимать слову Божьему - тем скорее ощутит Бога внутри себя. И тогда придет спасение.

– А при чем здесь диалектика?

Она улыбается:

– Ни при чем. Диалектики материализма просто-напросто не существует. И никогда не было. Истинная диалектика предполагает Дух, Слово, которое есть Бог, она предполагает мысль и смысл. Понимаешь, что я имею в виду?

Я не понимаю. Ровным счетом ничего. Только что казалось... И - на тебе!

– Материя умирает, - улыбается она.
– Нет смысла познавать мертвое. Только Слово - и от него мысль и Смысл - живы предвечно. Их и надобно понять. Чтобы знать, как жить. А потом родиться в жизнь вечную.

Садится рядом.

– Знаешь, в чем ошибка марксистов? В том, что они полагают свой пролетариат Новым Израилем, приписывают ему мессианские свойства. Он-де освободит человечество от всех бед. Помнишь фильмы о Максиме? Заурядный, обыкновеннейший рабочий парень. Это он спаситель? Ты разве не видишь, что делается вокруг? Как, например, милиция подбирает этих спасителей в подворотнях? Не фабрика создаст нового человека...

Я ухожу с предчувствием: вот-вот найду решение. Пойму. Спасение человечества есть совместное творчество Бога и человеков. Ничего другого не может быть. Никогда. И я понимаю: я все ближе и ближе к тем, кто хочет прикоснуться к прошлому во имя справедливости. А мои давние мысли о мессианской роли ВЧК-НКВД кажутся мне сейчас нелепыми и смешными...

Читаю Званцева.

"- Теперь - неприятная процедура, вы уж извините...
– Яков Петрович шутовски поклонился, изобразив на лице сочувствие. Ловко, профессионально обыскал, со стуком раскатились по полированной поверхности бриллианты.

– О-о...
– подошел к столу узколицый.
– Кровь рабочих и крестьян, как я понимаю. Где натырили, ваше благородие?

Промолчал. Что им, убогим, можно объяснить? Что камни эти вывезли из России лучшие люди и отдали на борьбу? Они все равно не поймут. Но не выдержал: