Чтение онлайн

– Да. Мы обсуждали с товарищем Дуниным.

– Я спрашиваю не об этом. Тебе, возможно, показалось странным, что подобным делом занимается комиссар госбезопасности? Так вот, молодой человек... Мы блюдем чистоту рядов, преданность товарищу Сталину. Твой отец служил и твой отчим ныне служит в Системе. Мы не можем допустить, чтобы Систему поразила сорная трава. Сорную траву мы вырываем без пощады и с корнем!

Послышались рыдания. Женщина у столика заламывала руки и выла в голос.

– Успокоить!
– резко бросил Лошкарь, женщина в форме хлестко ударила арестантку по лицу, та всхлипнула и смолкла.

– Итак, - продолжал Лошкарь, закуривая, - кто передал тебе пакет?

– Я уже говорил. Парень.
– Я произносил слова, но во рту ворочались камни.

– Ты!
– Лошкарь повысил голос и повернулся к арестованной.
– Кто передал пакет Дерябину?

– Случайная... Совсем случайная девочка!
– Так кричат мертвецы из могилы. Измученное лицо, потухшие глаза - я почувствовал, что падаю в бездну и... Узнал Лену. Боже праведный, что с нею стало. Нет. Что они с нею сделали.

– Лена...
– вырвалось у меня, - Леночка...

– Молчать!
– крикнул Лошкарь.
– Без соплей здесь у меня!

– Хорошо...
– Я уже все понял. Конец. Бедная мама. Бедный отчим. Будет теперь где-нибудь на почте служить. Сторожем.
– Хорошо. Я объясню. Да. Я сказал неправду. Потому что... Да вы посмотрите, на что стала похожа Лена! Она что, Адольф Гитлер? Что вы с нею сделали? Извините. Я искренне не хотел, чтобы из-за чепухи пострадала маленькая девочка, ее родители. Это все.

– Это не все.
– Лошкарь встал, подошел к Лене, поднял ее лицо вверх за подбородок.
– Отвечать! Повторите ему - что было в пакете?! Повторите, пусть он понесет заслуженное наказание! А ты...
– повернул ко мне мутные глаза.
– Может быть, тебе есть смысл и в этом сейчас признаться? Ведь эта... Она сейчас изобличит тебя. Подумай...

Чего тут думать. Абзац. Жизнь начинается сначала, если есть переселение душ...

– Мне не в чем признаваться. В пакете была...

– Молчать!!!
– завопил Лошкарь, бросаясь ко мне, словно жеребец на финише заезда.
– Заткнись!!!

Лена выпрямилась и вдруг на мгновение мелькнуло в ее лице нечто от той, прежней... Полузакрыв глаза, нараспев, она произнесла:

– Ольга Форш там была. Лично, гражданин начальник. Ольга Форш, и больше никого. Единственное, в чем имею признаться дополнительно, - так это только в том, что дала Дерябину эту книгу, послала через девочку с одной-единственной целью: доказать, объяснить, что не следует ему, честному пока человеку, поступать на службу в вашу кровавую, бесчеловечную организацию. Если генерал от инфантерии подает в общественной уборной салфеточки - пролетарская диктатура не состоялась, гражданин комиссар! Дерябин нравился мне, может быть, я была готова полюбить его, и только голубая фуражка стояла между нами! Вот и все! К сожалению, Дерябин не внял. Он такая же сволочь, как и вы все!

– У... Уве-сти...
– задохнулся Лошкарь. Лену выволокли. Я продолжал стоять посередине кабинета. Прямо передо мной белел на стене портрет. Товарищ Сталин едва заметно улыбался кому-то.

– Я должен сгноить тебя, Дерябин, - устало сказал Лошкарь.
– Эта сука, вражина, ушла от нас. Уска-ка-ла, понимаешь? Мы ее, конечно, расстреляем, но уничтожению монархической организации, ошметков разгромленного РОВСа это уже не поможет, увы...
– Теперь он взял за подбородок меня.
– Ты станешь одним из нас, Сережа. Станешь, такова была воля твоего покойного отца, мы вместе сражались на полях Гражданской, мы были беспощадны. Так вот, помни: жалость к врагу - вырви, как гнилой зуб из собственной челюсти. Свободен. Успокой отчима и мать. Я позвоню... И пусть все это послужит тебе кровавым уроком.

Я не понимал, о чем он говорит. Скотское, бесконечно радостное чувство освобождения от кошмара билось во мне, словно птица, готовая выпорхнуть из клетки. Впрочем...

Нет. Это было возвышенное, необоснованное сравнение. Скорее, у меня обозначилось острое несварение желудка, и я мечтал добежать до первой попавшейся уборной...

Ах, Лена-Лена, милая, добрая, славная Лена... Почему я не успел сказать тебе заветные слова? Теперь я даже на могилу твою не смогу прийти. У казненных по приговору Революции могилы нет. Их закапывают секретно. Как Гумилева когда-то...

Я шел по Литейному, и строчки в моей изуроченной голове сливались в какой-то нечеловеческий шум: "И умру я не на постели, При нотариусе и враче, А в какой-нибудь дикой щели, Утонувшей в густом плюще"...

У дома я пришел в себя. Мама с порога бросилась мне на шею. Бледный отчим взглянул странно:

– Я предупреждал тебя...

Что я мог им сказать? Что ни скажи - не поймут. Но слова упрямо рвались:

– Лена - героиня. Даже если она - участница монархического заговора, она героиня!
– Хотел добавить: "Богатыри, не вы..." - но не добавил. Зачем?

Одиссея капитана Званцева надолго выпала из моей жизни. Ночью я не мог читать - в любую минуту - так мне казалось - могли зайти в комнату мама или отчим. До двух часов дня я был в школе. Когда возвращался - мама хлопотала на кухне. Отчим довольно часто приходил к обеду. Потом - уроки, разговор с мамой, возвращение отчима с работы, дурацкое умствование, ужин и сон. Иногда я все же порывался встать и вынуть из тайника рукопись. Брал в руки, замирал, прислушиваясь, и... клал на место. Детство, легкомыслие, неведение - все заканчивалось, я ощущал кожей, что становлюсь другим человеком. Мое прежнее уже не вмещало настоящего. Шутки кончились. Застань отчим или даже мать меня с этим опусом - самое малое, что могло последовать за этим, так это обвинение в умышленном предательстве, изгнание, может быть - арест и конец. Я ни на мгновение не сомневался, что Иван Трифонович поступит именно так. И что мама вынуждена будет его поддержать. Ребенок у них будет новый, зачем им я? Не на каторгу же идти...

Прошла неделя, вторая, страшный инцидент стал забываться, кабинет на Литейном словно покрылся флером или погребальной кисеей. Я представил себе, как цокают по кладбищенской дорожке лошадки, служители в кафтанах и цилиндрах идут у катафалка, трепещут кисти балдахина, возвышается гроб... Кто в этом гробу? Лена? Я?

После урока я увидел на лестнице Анатолия Вячеславовича. Он явно поджидал меня. "Я живу недалеко, пойдем, есть разговор". Я понял, что история с Ольгой Форш еще не закончилась.

Анатолий жил на улице Пестеля, недалеко от церкви, мы быстро дошли. Дом был начала века, хорошо сохранившийся, парадная дверь еще не потеряла матовых стекол с античными сценами. Такие двери постепенно исчезали, им на смену приходили увесистые, из фанеры, пробитой гвоздями или шурупами. Фанеру эту красили коричневой масляной краской.

Лестница тоже сохранилась - мраморная, выметенная чисто, даже латунные стержни на ступенях будто тоскливо ожидали былых ковров-дорожек. Матово поблескивали перила, на сетке дверей лифта изгибались тягуче-томно золоченые лилии.

– Даже странно...
– взглянул я на учителя.
– У вас тут заповедная зона...

– Нечто в этом роде, - отозвался он.
– Еще совсем недавно в нашем доме жил известнейший пролетарский поэт. Заходи, - открыл двери красного дерева и пропустил меня.
– Наша квартира - коммунальная, естественно... Кроме меня - еще три старушки. Они тихие, скромные, нисколько не мешают. А я стараюсь не мешать им.

Мы вошли в комнату, двери были не заперты; уловив мой удивленный взгляд, Анатолий улыбнулся: