Чтение онлайн

До утра ворочаюсь в постели. Слышу резкий и отрывистый звонок в дверь. Так приходят они. Мои будущие товарищи. Зачем? Понятно... Я скрываю убийцу двух сотрудников НКВД. Но - слава богу. Это всего лишь к Циле. ...И круговерть, круговерть. До воскресения, когда состоится наша таинственная встреча с Улей. Решаю сказать ей все: о дневнике Званцева, о своих предположениях. Кто, как не она, Ульяна, нянька моя, все поймет, все продумает и найдет единственно возможное, правильное решение...

Суббота, пьем чай, отчим просматривает газеты.

– Что будешь делать завтра?

– Поеду за город, подышу.

– А мы с мамой хотим в Эрмитаж. Я слабоват по части живописи. Как ты?

– Я лучше отвечу на вопросы. Потом. Вы посмотрите, а я отвечу. Так даже интереснее. А то нечто вроде экскурсии.

Он соглашается.

– Только смотрите внимательно, - советую я.
– Не бегите бегом, дальше, дальше. Один сумбур в голове. Вот пример. Я увидел картину: священник смотрит на ребенка, а тот вычерпывает ложкой воду из ручья. "Но это невозможно!" - говорит священник. "Но вы же сами говорите, что нельзя постигнуть сущность Троицы", - отвечает ребенок.

– И что?
– В глазах отчима недоумение, в глазах мамы - тоска.

– А то, что ребенок объяснил, доказал верность суждения священника. Ведь ручей ложкой действительно не вычерпаешь.

Я пересказываю Ульяну. Однажды в Эрмитаже она поведала мне эту историю. Тогда я не понял ровным счетом ничего. Теперь стал старше...

– Сережа...
– растерянно произносит Трифонович.
– Но ведь это все... Это же глупость! Чушь! Я тебя не понимаю, Сергей.

– Ладно. В Эрмитаже мало революционных полотен. Они понятны тем, на кого рассчитаны. Остальная живопись - искусство, сэр. А искусство - это восторг человека перед гением Бога...

Отчим всплескивает руками - по-женски, истерично, никогда не видел его в таком неестественном состоянии.

– Нина! Мальчиком необходимо заняться. Немедленно!

И вдруг мама говорит тихо:

– Он уже не мальчик, Ваня...

Паровоз мчит к Белоострову. Пригороды сменяют густые леса. "Переходил границу враг..." Что она хочет показать мне? Зачем мы едем? Я понимаю, что спрашивать не следует, она все равно не ответит. И так мутно, пусто... Вдруг обнаруживаешь, что ничего не знаешь; что культура - на нуле. Как может судить человек о поступках другого, если внешний мир ограничен красными знаменами, а внутренний - Павкой Корчагиным? Какая лживая фраза: "коммунистом можно стать только тогда, когда обогатишь свою память всеми богатствами, которое выработало человечество". Да ведь это лицемерие, Владимир Ильич. С вашей точки зрения, человечество "выработало" только Парижскую коммуну и Обуховскую оборону. И еще что-то в этом роде. Остальное очень вредно рабочему классу. Поумнеть может. А коли поумнеет...

Нет. Это исключено. Рабочий человек выматывается на заводе, едва успевает доползти до постели. А интеллигент... Много ли их сегодня, желающих пронизать бытие, найти ответы. Их и всегда-то было ноль, запятая, ноль. И они заботились не об обогащении мозга, а о том, чтобы всем все было поровну. Великая идея. Только неосуществимая, это постепенно становится понятным. И так скверно, так тягостно на душе. Ульяна тоже смотрит в окно: рука на столике, подбородок упирается в ладонь.

– Что ты там видишь?

– Вот, послушай... "И особенно синяя (С первым боем часов...) Безнадежная линия Бесконечных лесов..." Понял?

– Нет. Но пейзаж действительно грустный, ты права. А чьи стихи?

– Был такой поэт. Не знаю, жив ли еще... Безнадежная линия бесконечных лесов - это и есть Россия, мальчик.

И еще:

– "Должно быть, сквозь свинцовый мрак На мир, что навсегда потерян, Глаза умерших смотрят так".

– Я должен сочувствовать белым?

– Нет. Людям. Ведь этот мир для них потерян навсегда...

...Мы идем через мокрый еловый лес, повсюду окопы, полуобвалившиеся ходы сообщений, россыпи гильз незнакомой формы.

– Это финские, - объясняет Уля.
– Оглядывайся почаще... Здесь иногда ходят патрули. Вообще-то ты не заметил табличку: "Стой! Проход запрещен!"

Я смущен немного.

– А что мы объясним, если...

– А ничего. Заблудились. Проверят и отпустят. Только помни: мы встретились здесь, в лесу, пришли по ягоды и просто так, погулять.

– Уля, да ведь это наивно!

– Что ты предлагаешь?
– Взгляд ее черных глаз становится суровым. Ей не нравится моя суетливость. Она права.

– Это здесь...
– оглядывается.
– Совсем рядом. Сейчас, мальчик...

И вдруг я вижу поваленный пограничный столб с медной табличкой, на которой герб, надпись, но я не успеваю рассмотреть.

– Подойди...
– Уля стоит около четырех осевших холмиков, они так похожи на... могильные, так похожи...

Бьет озноб, сам не знаю почему. Вглядываюсь: давние уже холмики, не меньше года прошло, но никто не пришел сюда, не поправил. Кто там, под ними, в глубине, в болотистой промозглой воде...

– Крепись, Серж...
– смотрит, смотрит, не отрывая глаз. Будто выпытывает, хочет узнать, понять.
– Ты помнишь, что произошло в тот день, когда газеты сообщили о нападении финнов?

Губы вдруг пересохли, язык не ворочается. Она видит, что я не в себе.

– Финский патруль обстрелял наш... советский пограничный наряд. Были убитые. Они... лежат здесь?

И вдруг я чувствую, что понимаю ее туманный намек.

– О... Отец...

– И... участники его группы. Их переодели в финскую форму, забросили в финский тыл. Оттуда на лыжах они пошли сюда, к советской границе и обстреляли советских. Те ответили... боевыми патронами. Для достоверности. Красноармейцы - люди простые. Кто бы там стал особенно разбираться? Главное - возбужденная искренность этих ребят. Они, я думаю, и рассказывали своим начальникам и всем прочим, как ужасно на них напали финны, как они, доблестные, отражали агрессию. Сережа... Я приехала сюда летом. С лопатой. Я определила, прокопав шурфы, там где головы. Я нашла... Алексея. На нем форма финского унтер-офицера. Имелось в виду, что он как бы старший пограннаряда. И еще. Вот...
– Она протягивает мне кольцо. Золотое обручальное кольцо.
– Алексей никогда не носил... Я думаю, он понимал, на что идет. Наверное, взял как талисман. Оно было на... пальце.

– Ты... Ты так... раскопала...

– Я должна была знать правду, мальчик.

– И что же теперь? Что делать с кольцом?

– Спрячь. В тайник.

– Ты... ты знаешь?
– вырывается у меня.

– Мне нужно было держать где-то свои бумаги. Я знала, что рано или поздно ты его найдешь.

– Но... тогда...
– Кольцо жжет мне ладонь, я с трудом удерживаю его. Тогда... и они, они найдут? А у меня там...

– Перепрячь. Прими совет: заполни эту полость землей, стружками, песком - что найдешь. И накрепко забей подоконник. Свое же... Что у тебя там? Если ты, конечно, хочешь сказать?

Я хочу. Весь обратный путь я излагаю Уле историю Званцева. Она взволнованна и слегка испугана.

– Тебе грозит большая опасность, Сергей.

Я хмыкаю.

– А за то, что ты... мы нашли? Что же, папа... останется там?

– Пока там. Придет время, и ты похоронишь его. Не знаю, с честью ли... Вряд ли его дело можно назвать честным...

– Но он - чекист!
– вспыхиваю я.
– Он не мог иначе! Он выполнял приказ!

– Офицер - человек чести. И если так - он никогда не выполнит преступный приказ! Лучше умрет...