Чтение онлайн

— А вы пробовали так раньше, на двоих? — вмешалась Надя, растирая подушечки пальцев и мечась взглядом с одного лица на другое. Палыч зыркнул исподлобья, нахмурился так, что колючие брови полностью закрыли глаза.

— Пробовали, — вздохнул. — Ничего, вроде не помер никто. Но! Если человек слабенький, как некоторые, то я ручаться ни за что не могу… Это ж моя ответственность! На меня потом…

— Это кто еще тут слабенький, — фыркнула Галка. — Доставай свои чемоданчики быстрее. А с документами чего?

— А нас сколько в комнате человек? — спросил Палыч, и Галка вспыхнула. На щеках проступил румянец, и Палыч, заметив это, засиял — кажется, даже успокоился немного. Людмилиного горя стало так много в комнате, что хотелось ухватиться хоть за что-то обычное, спокойное, почти родное. Галка незаметно показала Палычу язык, как маленькая, пусть порадуется своей победе.

— С работы-то не уволят? — спросила, растирая руки.

— Уволят, конечно. Когда-нибудь. Но если никто не узнает, то точно не сейчас. И расписки мне напишите, от руки. Что без претензий.

Галка присмотрелась к нему — с чего бы вдруг такое милосердие? У Палыча ведь наверняка что только не просили, и какие только взятки не предлагали, но он, закостенелый даже не из страха, а из нежелания перемен, все делал по правилам, держась за свое непыльное местечко. А тут одна просьба от какой-то истеричной, капризной женщины, и он на все согласен. Прихоть, рожденная тоской по отцу, слишком острой, будто живот вспороли ножом и бросили умирать. И рана глубокая, черная, и кровь хлещет, и мечешься по квартире в поисках ваты и перекиси, не соображаешь ничего… Но ведь ничего необычного в просьбе Людмилы не было, родственники часто не понимали, что делают, но Палыч-то, Палыч куда?

И почему именно Галка? Были среди волонтеров и возрастные тетки, и пропитые мужики, которые под пенсию потянулись к батюшкам и захотели отмолить все прежние грехи, но он отчего-то позвонил ей. Доверяет, что ли? И у Галки чуть потеплело внутри.

Надя поставила отпечаток первым — быстро коснулась экрана и отдернула пальцы, как от кипятка, а потом и вовсе сбежала. Людмила проводила ее пустым взглядом, даже не поблагодарив. Палыч нервничал, суетился, не попадал по кнопкам. Галка тайком вытирала руки о джинсы.

— Готово. Разрешение получено, — ледяной голос из планшета, казалось, подыграл сообщникам. — Доступ разблокирован, можете воспользоваться воспоминанием.

— Боже ты мой, — шепнула Людмила.

В банке плескалось голубовато-гнойное и очень мутное, нездоровое на вид. Нет, чтобы расспросить, что это за отец и сколько он всего пережил, где работал и чем запомнился, откуда взялся этот плотный, студенистый осадок, но было поздно передумывать. Волнение окатывало горячей волной. Без дрожащей Машки, брезгливо поджимающей губы Кристины и верной Даны казалось, будто репетиция, неправда. К горлу подступил комок, липкий и тяжелый, словно подмоченный кислый хлеб. Галка сглотнула через силу.

Людмила тем временем опустилась перед банкой на колени, обняла прохладное стекло пальцами:

— Пап…

— Осторожно! — у Палыча вышел полузадушенный писк, но Галка слишком волновалась, чтобы ерничать. — Я выйду, и тогда откроете.

Людмила, казалось, не слыша, цепляла крышку отросшими бледными ногтями. Когда в комнате не осталось больше никого, кроме Людмилы и Галки, нереальность обступила плотным кольцом, забилась запахом маринованных помидоров в глотку. Людмилу пришлось поднимать, держать за руки, но все это Галка делала молча — подвывания не утихали, и Галке казалось, что ей на руки спихнули больную девочку, с ангиной какой-нибудь или гриппом, и теперь именно ей, Галке, отчего-то девочку эту нужно спасать.

Банка открылась со звонким щелчком. Людмила склонилась, распахивая рот, и Галка нехотя, слабо потянула ее за плечи. На самом деле, она была бы не против, чтобы Людмила «выпила» всю душу отца в одиночку, но что тогда будет, не хотелось даже представлять… Вместо мелодичного пения раздался скрежет, будто металлической булавкой царапнули по стеклу, и сразу же все осеклось. Стены впитали в себя и звуки, и запахи, и хрип плачущей Людмилы, и саму Галку, которая все еще впивалась пальцами в холодные предплечья. Ее выкрутило, вывернуло наизнанку, отжало, как тряпку в меловых разводах у школьной доски, снова швырнуло в молчаливую гостиную недавно умершего человека.

Глаза заволокло молоком, Галка заморгала, уверенная, что ослепла. Мир рванулся снизу вверх, сделал сальто и вернулся на место, но оказался по ощущениям совсем другим, чужеродным. Людмила с криком повалилась на пол и зацепила рукой стеклянную банку, чудом ее не разбив, та покатилась по полу, выплевывая из себя чужие останки эмоций. Галка попятилась в прихожую — шарф, куртка, сигареты. Бежать!

Влетел в комнату Палыч, первым делом схватил и ощупал банку, держа на вытянутых руках, как отраву, дернулся к Галке, потом подбежал к Людмиле. Потянул ее, раскинувшуюся, за руки, забормотал:

— Люда, Люд, ты чего, поднимайся…

Галка видела все это сквозь плотно сомкнутые веки. Мир все еще раскачивался, в голове эхом гремел сиплый и незнакомый голос, хотелось вычистить его, вырвать из ушей, только бы замолчал… Ощутив лопатками холод бетонной стены, Галка медленно сползла на пол и закрыла уши руками. Не помогло.

Чужие мысли, эмоции, боль. Осознание своей смерти, Людоедик на полу, рыдает и всхлипывает, кричит что-то гортанно, но слов не разобрать. Палыч отнес ее на диван, уложил, сбегал на кухню за мокрой тряпкой. Цветом тряпица слилась с щеками Людмилы, и Палыч задергался, как приколотый на картонку мотылек, не зная, чем еще ей помочь. Людмила выла.

Галка не хотела смотреть, не хотела видеть, но мир прервал качку и подошел к ней, маленькой и съежившейся, чужим огромным человеком. Отец Людмилы бился внутри и кричал, не принимал нового тела, и Галка уговаривала его переждать, перетерпеть, скоро станет легче, но его как будто целиком втолкнули внутрь Галки, растянули ее, как старый детский купальник с лопающимися от старости завязками.

Кажется, она что-то сипела или кричала, этого не запомнилось. Палыч встряхивал за плечи:

— Ты как? — голос его стал высоким и смешным, но Галке не хотелось смеяться. Она хваталась за красные горячие ладони, она вскидывала лицо и распахивала рот, но звука не было.

— Номано… — только и смогла выдавить она, едва шевеля распухшим языком, который не помещался во рту, а потом все почернело рывком, растаяло, распалось. И в черноте этой, лишенной звука и мертвых отцов, ей было так уютно и хорошо, что захотелось остаться там навечно.

Общага, что удивительно, совсем не поменялась, а Галке думалось, что все вокруг рассыпалось в мелкое стеклянное крошево, и собирать почти бесполезно, только руки изрежешь. Сначала надо было вытравить из себя Михаила Федоровича. Она с трудом добралась до комнаты, стуча зубами и дрожа, будто проглотила целиком тухлую рыбину, и кишки в животе завязывались узлом. Чужой голос шептал у нее в ушах, и она озиралась, надеясь, что это и правда какой-то идиот подсел к ней в автобусе. Рядом дремали пожилые женщины, хихикали пацанята в растянутых спортивных брюках. Михаил Федорович засел внутри Галкиной головы.