Чтение онлайн

Сложили подвядшие гвоздики в ноги под кружевной простыней, забили крышку гвоздями, засыпали землей. До горизонта, теряясь в мутно-белом предзимнем тумане, тянулись одинаковые кресты, холмы комковатой промерзшей земли, венки и яркие искусственные букеты. Галка никогда еще не видела столько смерти разом, вспоминала и оранжевые носки, и светлый прощальный взгляд, и сводки еженедельные, как с фронта, и мелькали перед ней чужие имена на золоченых табличках. Теперь мама будет жить среди них. Ей же холодно…

Выпили. Галка купила бутылку, но Лилия Адамовна пригубила всего ничего, а Иван Петрович был за рулем, и проглотил поэтому лишь одну рюмку. Замахнула горячего в живот и Дана, она мялась поодаль, смотрела круглыми глазами. Приехала Маша, сунула Галке в руки букет из четырех гвоздик и сбежала, боясь даже заглянуть в гроб.

От маминого черного, колюче-блестящего свитера кололо горло, и Галка оттягивала его рукой, как удавку. Зачем было вообще доставать его, пахнущий затхло и мертво, из шкафа, зачем обряжаться в эту черноту, ради кого? Свитер душил.

Поминки Галка решила не проводить — какой смысл? С соседкой и ее мужем, а еще парой давно утерянных, но заглянувших на прощание маминых приятельниц, они поели на кухне сладкого риса с изюмом, запили чаем в молчании. Ничего не обсуждали, не вспоминали — Галка от одиночества выхлебала почти всю бутылку, и от водки ей стало плохо. Соседка уложила ее на диван в гостиной, и полночи Галка бегала до унитаза, надеясь, что ее вывернет еще и этим невообразимым горем.

На следующий день она взялась за генеральную уборку, встретила Лилию Адамовну сияющей белозубой улыбкой и постаралась не замечать косого взгляда. Позвонила Палычу и потребовала, чтобы он больше и больше навешивал на нее волонтерской работы, а Палыч в ответ на обычное Галкино хамство смолчал, согласился. Донесли ему уже, рассказали во всех подробностях. Галка вгрызлась в учебу — ее грозились отчислить за постоянные прогулки и долги, так что времени на рыдания не было.

И кафе помогало — Юлька пробовала, по началу, Галку от работы разгружать, но та злилась и кричала на нее, легче было метаться с подносом между столиками, разнимать пьянчуг и вытирать разбитые губы у дам их сердца, чем сидеть ночи напролет и таращиться в пустое ослепшее окно. Галка брала смену за сменой, жаловалась напарницам, что денег совсем не хватает, только бы не возвращаться домой с ясной головой, не видеть пустых ампул на тумбочке, не замечать, как рассеивается родной запах.

Она старалась даже не вспоминать о матери, пусть немного переболит.

Не получалось, конечно. И облегчение никакое не заявилось, зря она себя корила столько времени. Горе становилось таким беспросветным и засасывающим, что Галке казалось, будто она не выберется — как вступила в лужу горящего битума, так и намертво вмуровалась в него, не отодрать. После смены, в черный рассвет она без сил возвращалась в материнскую квартиру, закутывалась в кокон из простыни и сразу же засыпала на диване. Так ей было легче.

Даже Михаил Федорович успокоился со своими бесконечными воспоминаниями, закрутками и пазлами, которыми зарастала и комната в общаге, и пустая материнская квартира. Галка, может, и хотела бы отвлечься, но ее начинало пугать, как старик не отпускает от себя, сидит глубоко под ребрами, выжидает.

Заглянули и девочки, якобы на новоселье. Маша мялась на краю кресла, будто боясь, что если откинется в нем, то провалится, как в бездну, в черно-мутное Галкино горе. Кристина хмуро поздоровалась, хмуро скользнула взглядом по стенам и сразу ушла на балкон курить. Дана расставила торт и несколько йогуртов по пустым полкам в холодильнике, перемыла грязную посуду, сваленную горой в мойке.

— Поглазеть пришли? — хлестнула их Галка с сигаретой в зубах, и Маша вскинула чуть обиженные, влажные глаза, но обида сразу сменилась сочувствием, и Галке стало противно от себя. Кристина специально не стала спрашивать разрешение на курение в комнате, а Галка специально не стала ее останавливать. Пусть проветрится, а то опять будет ходить из угла в угол с кислым лицом, а Галке и своей физиономии хватало.

— Зря ты так, — Дана, казалось, похудела больше прежнего, над острыми скулами тускло горели глаза. — Мы узнать хотели, может, помочь чем надо. Или поговорить с тобой…

— Или помолчать, — мягким шепотом прибавила Маша.

Галке хотелось схватить веник и вымести их из квартиры.

Маминой квартиры.

Вернулась Кристина, упала на диван и полезла в карман за телефоном. Склонилась над экраном, почти уткнувшись в него красным кончиком носа, забарабанила пальцами, напустив на себя вид деловой и независимый, спрятавшись за этой ширмой. Маша держала у груди огромный рюкзак, и Галка догадалась, что там сидит больной Сахарок.

— Выпусти животное, — смягчилась она. — Сейчас стол вам набросаю.

Лилия Адамовна несла мясные конвертики и свежий хлеб из пекарни, на полке все еще стояли сладкие помидоры от Людоедика, плавали в солоновато-зеленом рассоле, как в формалине. Галка нашла россыпь твердых шоколадных конфет, сообразила яичницу-глазунью, заварила чай на травах. Перед глазами мелькали материнские пальцы, срывающие пучок за пучком, вот зверобой, душица, чабрец… А это — водяная мята, они с Галкой как раз присели на камень у ледяной и тоненькой горной речки. Скривило отвердевшие губы, Галка вернула их на место.

Принесла россыпь тарелок в комнату, брякнула траурно по столешнице.

— Спасибо, — улыбнулась Маша и вздрогнула, Галке показалось, что она застеснялась своей улыбки. Разве можно улыбаться, когда у человека траур? Когда вообще улыбка придется к месту? Галка подумала, что и сама бы не отказалась от свода правил — месяц рыдаем, месяц лежим на кровати, потом понемногу отряхиваемся и пытаемся приподняться на ломких ногах…

— Я не хочу, — подала голос Кристина.

— Флаг в руки. И приходить было не обязательно, — Галка поставила сковороду с яичницей на пробковую подставку и вытерла лоб. Руки дрожали.

— Ты это ей скажи, — фыркнула Кристина и ткнула пальцем в сторону Даны. Та покраснела смуглыми щеками и потянулась за вилкой.

Ели молча. Маша все же выпустила Сахарка, и он сразу же забился под диван, зашипел оттуда, и Маша вздохнула. Рассказала, что он и дома не дается в руки — только раздирает когтями в кровь и прячется, еще и пронести его может, но Маша, если что, все уберет. Решила в первый раз вынести его из квартиры, может, впечатления ему новые нужны, чтобы успокоиться.

— Коту-то? — Кристина подняла тонко выщипанную бровь.

Маша снова вздохнула.

Она украдкой отщипнула кусочек от пирожка с мясом, сунула его в рот и зажмурилась, рассасывая. Галке хотелось спросить, как ее дела с диабетом и инсулинами, но вопрос прилип к языку и смылся в желудок горячим чаем. От гастрита Галка ела таблетки горстями, но не помогало — под грудиной резало порой так, что невозможно было лечь и заснуть, боль крутила с боку на бок, бросала в жар.

Дана ногтями выскребла фарш из пирожка и позвала к себе лысого кота. Маша вздрогнула: