Чтение онлайн

Галка, может, и хотела потянуться к ее рукам, но не могла. Нельзя было.

Никогда нельзя.

— Я опять вспомнила, — Галка захлебывалась слезами, застрявшими в горле, — чего до маминой смерти не… Я обнять хотела, поплакать, на груди, как в детстве. И чтобы она рукой так, по волосам… А сейчас поздно. И знаешь, сколько такого?! Вот это хотела, это, это. И не успела ничего. И не успею.

Она завыла.

Дана приподняла ее, как невесомую, обняла за плечи, прижала к себе. Погладила по голове — слабая, конечно, замена матери, но хотя бы так. Кровать ныла под ними, Галка слабо барахталась, сопротивлялась, но Дана не выпускала ее. Сползла с лица маска, Галка вцепилась в нее зубами, а Дана зашептала что-то во влажную от пота макушку и качнула Галку, как маленькую. Хрустели под тонкой кожей ребра, мягкая вельветовая рубашка лезла Галке в глаза, и Галка отталкивала Дану, а та давила лишь сильней, держала крепко. Не отпущу.

Сама Галка рыдала, уже не сдерживаясь, текли по ее лицу слезы.

Они просидели так, кажется, почти до рассвета. Комната заполнилась голубоватым прозрачным светом, ожила сигнализация под окнами, рыкнул мотор, а Галка обнимала Дану и старалась дышать через раз. Она говорила теперь о маме, о том, как они жили вдвоем в маленькой съемной комнате и ужинали слипшимися макаронами, которые мама засыпала сыром и заливала кетчупом, и Галка ничего вкуснее с тех пор так и не попробовала; как мама учила ее драться на старой узловатой ранетке во дворе, а Галка плакала, потому что деревце жалко. Маленькие, тускнеющие обрывки, от которых становилось горько. Как мама не побоялась даже умереть, только бы свою Галу не мучить — и это вот, Гала, с придыханием, с восторгом, с восхищением собственной дочерью…

Дана молчаливо грела ее в объятиях.

Галка приходила в себя.

— Ну я и тряпка, — выдохнула, когда истерика сошла на нет. — Прости меня.

— За что? — Дана звонко поцеловала ее в висок и улыбнулась. — Зачем еще подруги нужны?

— Да вообще ни за чем.

От смеха расправились легкие в груди, впервые вздох вышел сильным, полным, яростным. Галка дышала и дышала, не желая ничего ни говорить, ни слышать, и Дана принимала ее желание. Потом начнутся обиды, Галке будет нестерпимо стыдно за свою несдержанность, слезы и сопли, она будет винить во всем Дану — приехала, вот, а если бы нет, то ничего и не было бы… Поэтому Дана быстро собралась, вызвала такси и пообещала вскоре привезти ей таблеток.

На часы она старалась не смотреть, но губы ее то и дело вздрагивали, словно их подцепило крючком и теперь тянуло в разные стороны за леску. Дана почесывалась и вздыхала через силу, теперь уже ее надо было отвлекать, и Галка потребовала, чтобы Дана переоделась. Вельветовая рубашка промокла от пота и слез, и Дана выбрала старый, растянутый материнский свитер. Галка кивнула — бери, конечно.

Ниточки, соединяющие ее и маму, без конца рвались, и теперь Галка готовилась к тому, что скоро их совсем не останется.

— Выздоравливай быстрей, — скомандовала Дана на прощание, — а потом мы твоего Михаила Федорыча вместе выгоним. Я почитаю, поищу, как это лучше сделать, а ты не раскисай. Звони, если вдруг захочется.

— Дан… — и Галка промолчала бы, но запах слез в носу, влажные щеки давали ей право сказать это: — спасибо.

— Да ладно тебе!

Она убежала. Хлопнула дверью и снова вернулась в квартиру, протопала в тяжелых ботинках, и от звука ее шагов Галке стало еще капельку легче. Дана смущенно заулыбалась и протянула ей стопку каких-то бумажек:

— Я это, затупила… Каждый день тебе по почте отправляла, чтобы поддержать. Писала, как на работе дела, как дома, чьи заказы берем… Но ты же ящик почтовый не проверяешь, это я могу три раза за день к нему спуститься, бестолочь. Вот и накопилось.

— Это что? — Галка не шевелилась.

— Открытки. И животные, и природа, и цитатки всякие ми-ми-ми… Фиг его знает, что тебе понравится. Поэтому и куча разного.

Галка подняла на Дану восхищенные глаза.

— Да знаю я, что они тебе вообще не сдались, — отмахнулась она и бросила открытки на тумбочку, в россыпь материнских лекарств. — Только я по-другому не умею, терпи. Дареному коню в зубы не смотрят, почитаешь хоть, посмеешься, может, где-то.

— Я все прочту, правда. Все-все.

— Ну конечно, ты только поспи сначала. Смотреть на тебя страшно.

Сил не было даже на прищур — кажется, Галка провалилась в сон, пока Дана напоследок пробежалась по квартире, собрала грязные тарелки и дождалась такси. Сон ее был глубокий, ясный, без сновидений. И чудилось, будто Дана все еще сидит у окна на табуретке, горбится и редко-редко кивает. Приглядывает за ней.

На свежую голову от ночных своих рыданий стало противно, и Галка принялась обрывать Палычу телефон, требовать работы. Палыч благоразумно не отвечал на ее звонки, только черкнул скупо: «Поправляйся». Предатель. А Галка-то думала, что столько лет перепалок и препирательств сделали из них почти родных друг для друга людей, а он… В кафе ее обещали вытолкать из зала с помощью швабры, бесконечная лента новостей не приносила облегчения, и кипучая Галкина кровь застаивалась в запястьях и лодыжках, опухших, отекших от бесконечного продавливания кровати.

Казалось, она восстает — то ли неловкое покачивание Даны подействовало, то ли Галка выговорилась до самого своего основания, то ли болезнь начала отступать, но итог был один: Галка оживала. Позволяла Михаилу Федоровичу завладеть собой, только чтобы наварить риса или гречки с тушеной свининой в томатном соусе, пробовала даже закатывать еду в банки, зная, что выздоровеет и выбросит их на мусорку. Дни лихорадочной беготни, когда Галка готова была даже на потолок взобраться, только бы вырваться на волю, сменялись болезненным безволием: хворь прорастала внутри, как в теплом погребе прозрачно-белыми корнями прорастает подгнившая картошка, и Галка не могла подняться с кровати. Виски просверливало тупой болью, глаза хотелось достать из глазниц и положить на тумбочку к оставшимся маминым лекарствам.

Снова звонила Палычу — листала телефонную книгу, и понимала, что больше некому. Перед Даной стыдно, Машку бережешь, как собственного ребенка, Кристина… Это Кристина. Совсем стерлись из памяти общажные соседки, одногруппницы по колледжу, выцвели, как рентгеновские снимки, которые мама зачем-то хранила с паспортом и картой прививок — вот сломанная локтевая кость, вот рентген колена, а тут поясница у нее болела…

— Я с ума сойду, — доказывала Палычу Галка. — От вашего, между прочим, мужика. Из головы не выгнать.

Палыч недовольно сопел:

— Ты сама согласилась.

— Я ведь сущий ребенок, а вы взрослый дяденька! Это против правил и вообще приличия, можно было и объяснить мне нормально, чем это грозит, вас же и выпрут с волчьим билетом, пойдете на стоянку сторожем…

— А ты не дерзи! — кричал он по-старому, и Галка выдыхала жар из легких. — Понимаю, трудно, но виноваты все вокруг, кроме самой тебя! Взрослая девочка, не мне тебя учить. Лежи, лечись — перезаражаешь тут всех, а я внукам эту дрянь притащу. Не жалко тебе их, а?

— Да мне никого, кроме себя, не жалко, — выплюнула Галка и положила трубку.

Она, конечно, соврала. Пару дней назад выносила мусор — нацепила на лицо свежую, пахнущую хлопком маску, входные двери распахивала исключительно плечом, чувствуя себя вампиром под выжигающими солнечными лучами, не в силах открыть слезящиеся глаза. У дверей в квартиру ждал темно-коричневый сверток в бумаге, Галка подумала сначала, что это бомба, даже обрадовалась на миг — помнились рассказы мамы о терактах, шахидках в вагонах метро и панике, которая доползала даже до их городка, — и радость тут же улетучилась. Потом Галка удивилась, что сверток не утащили соседи — та же Лилия Адамовна, которая вечно тащила что-то от мусорных баков, то досточку, то полочку для обуви, то подушку диванную, расползающуюся нитками…