Чтение онлайн

Он протянул мне потертую фотографию. На нем была женщина лет пятидесяти, красивая полная негритянка, в бирюзовом бала хоне с вышитыми на груди цветами и лиловом тюрбане.

— А на тетушку ты явно не похож. Она и правда твоя тетя?

— Тебя смущает, что она чернокожая?

— Ну да.

— Она была женой брата моей матери. У них с мужем не было детей, и она с детства нянчила меня. И хотя мы не родные по крови, но я ее очень люблю. Характером своим я обязан именно ей. Ни один отец не воспитает так, как она.

Энрике поцеловал фото и спрятал в бумажник. Он убрал волосы в хвост и стал жарить блинчики. Потом сварил кофе и разлил по чашкам. Я наблюдала за происходящим, не веря своим глазам. У меня было полное ощущение того, что я снимаюсь в мыльной опере и вот-вот режиссер крикнет: «Стоп! Снято».

Мы присели за столик на балконе и приступили к завтраку. Аппетит и правда был звериный, особенно если учесть, что вкуснее блинчиков я не ела никогда в жизни, а кофе по рецепту тети Жозефины был просто бесподобен.

— Ты чем-то расстроена? — спросил Энрике.

— Нет, — ответила я, не зная, как начать разговор о презервативах.

— Я все вижу, не тяни, скажи сразу, особенно если дело во мне… — Он прищурил глаза.

— Все дело в том, что мы, кажется, не воспользовались презервативами, — сказала я, не глядя на него.

— Фу-ух, ну ты меня напугала, Анита! И это все? — удивился он.

— А что, по-твоему, этого мало для беспокойства?

— Тебе не нужно ни о чем беспокоиться, я все контролировал.

Я подавилась эмоциями, пыталась сдержаться, но не получилось.

— Как ты можешь быть уверен?! — вспылила я. — Сколько раз у нас это было? Пять, шесть или десять? Я лично не помню.

— Успокойся, я не стал бы…

— Да, да, знаю я! Меня через три дня здесь не будет, поэтому можешь говорить что угодно. Я всего лишь туристка, скоро ты вообще забудешь, как меня звали!

Его лицо вдруг стало серьезным.

— Ты не права.

Я махнула рукой.

— У тебя нет оснований говорить мне это. Я не сплю с каждой встречной смазливой бабенкой. — Он бросил салфетку, вышел с балкона и направился к двери. — И еще, — он обернулся, — можешь не сомневаться, я ничем не болен. Знаешь, я думал, что мы занимались любовью, а это не должно было быть так: потрахались и разбежались… — Энрике задержался на пороге. — Мне казалось, ты особенная, а ты… такая же, как все.

Он хлопнул дверью так, что все мысли в моей голове обрушились, как осколки битого стекла. Наступил душевный паралич.

Сейчас я не понимала что происходит. Мне казалось, что если в ближайшие десять минут что-нибудь произойдет, то голова у меня просто взорвется. Перед глазами пронеслось слайд-шоу последних трех дней, а в ушах звенели последние слова Энрике.

В один момент я поняла, что готова ради этого мужчины на многое. И в первую очередь готова наступить на горло своей гордости. Это не важно, что через несколько дней сказка закончится, потому что эта сказка гораздо более правдива, чем та жизнь, которую я вела раньше. Сейчас все ценности, над которыми я так тряслась в последние годы, стали ничтожными, все цели потеряли свою актуальность.

Я понимала, что для меня важны только эти несколько дней здесь. Важны больше, чем целая жизнь до этого, даже если потом в моей жизни больше ничего не произойдет. Важно только то, что сейчас. Коряво, но, надеюсь, понятно, что я хотела сказать.

Я сидела на полу своего белоснежного балкона, обращенного к морю, и слезы текли по моим щекам. Мне показалось, что до этого момента я не жила и не чувствовала вовсе, а теперь словно прошла анестезия, и я почувствовала боль, и мне она доставляла удовольствие. Вот потешились бы коллеги с работы, видя, как «снежная королева» рыдает словно школьница, схватившись за сердце. Упоение жалостью к себе продолжалось еще минут десять, после чего я решительно встала. Что мне всегда нравилось в себе и бесило одновременно, так это то, что у меня никогда не хватало терпения как следует пострадать.

Это как-то не по-женски. То ли дело посидеть взаперти три-четыре дня, пожаловаться подругам… а я пару часиков пострадаю, поужинаю и спать, а наутро в голове всплывает все тот же вопрос: «А что, собственно, такого трагичного произошло?»

Едва случалось то, от чего мне хотелось лезть на стену, как на смену отчаянию всегда приходило желание драться до последнего.

В голове появляется целая вереница вариантов ответа на вопрос «что делать?», и единственное, что требуется, — выбрать тот, что отвечает банальному, но верному правилу — «цена—качество».

Я семенила по мощеной улице, не обращая внимания на ноющую боль в ноге, и злилась на себя за тот бардак, который царил сейчас в моей глупой белокурой башке.

«Даже если я вдруг беременна — это не страшно, — думала я. — Все рано или поздно становятся матерями. По крайней мере, ребенок будет красивым! Да и пора уже… Дура!» — я хлопнула себя по лбу.

Трудно объяснить женскую логику, но я сейчас уже беспокоилась о том, что могу быть не беременна! Это как раз тот феномен моей личности, о котором я говорила в конце предыдущей главы.

За последние пять минут я уже представила, как рожаю этого ребенка, как акушерка кричит мне: «Давай тужся, он уже выходит!» Рядом Энрике в голубом флизелиновом чепчике с камерой в руках. Потом семейное фото… Черт! Блондинки и правда редкие дуры! Но в ход моих позитивно-бредовых мыслей вмешались воспоминания о том, что я сделала аборт в восемнадцать, о чем потом не раз жалела.

Меня внезапно охватил страх, что я вообще не смогу иметь детей, и я умоляла судьбу, чтобы во мне сейчас зарождалась жизнь.

Через три минуты я стояла на пристани напротив яхты с надписью «Sirena». У меня не было сомнений, что Энрике там. Я не сомневалась только потому, что боялась допустить даже мысль о том, что его там нет, иначе эмоции задушили бы меня.

Мне всегда трудно просить прощения. И это не из-за больной гордости, а из-за того, что мой характер обладает еще одной крайностью: с того момента, как я признаю вину, она становится тяжким бременем, и если человек, перед которым я провинилась, вовремя меня не простит, то я легко могу впасть в депрессию. А люди бывают жестоки.

У меня был один такой случай.

Однажды я серьезно провинилась перед подругой. Уехала на две недели отдыхать и попросила ее поливать цветы в моей квартире. Когда я вернулась, то увидела, что цветы находятся в самом плачевном состоянии. Я тут же позвонила ей и предъявила претензии. И все бы ничего, но только я была уставшей после долгой дороги за рулем, а тут увядшие цветы и песок на полу, словно по квартире ходили в обуви. Я вспылила и высказалась довольно резко. Подруга оправдывалась, говорила, что была занята, но я была очень сердита, а где гнев — там и необъективность.