Мессалина
Шрифт:
– Но я и не сержусь. Разве ты не видишь?
– тихо произнес Калигула, облокотившись на парапет и наклонившись так близко к лицу Мессалины, что она почувствовала его жаркое дыхание.
– Наоборот, я благодарен моему дяде за его бестактность, которая подарила мне счастье встретить тебя, моя очаровательная тетушка!
– О, верно, счастье твое не так велико! Иначе ты уже давно позаботился бы о том, чтобы повидать твою бедную Мессалину, которой больше всего на свете хочется быть рядом с тобой. Но, если вправду глаза отражают то, что чувствует сердце, и если мои глаза меня не обманывают, если не я сама внушала себе то, что читаю в твоих глазах, это твое желание. Раньше я его не видела.
Мессалина говорила все тише, пристально глядя в глаза Калигулы, который молча и зачарованно слушал свою прелестную собеседницу, а потом, внезапно прервав ее, прошептал ей на ухо:
– Да, да. Все так. Ты угадала. Ты услышала бессловесный язык любви. Я люблю. Я хочу тебя. Твоя божественная красота сводит меня с ума.
– Почему же ты не приходил?
– Заботы о делах государства. В первое время их так много. Все дела и дела.
– И страх перед ревностью Эннии Невии!
– Не говори мне о ней! Она меня раздражает. Я уже ненавижу ее.
– И все-таки не можешь разорвать цепь, которой она приковала тебя.
– Это мы еще посмотрим! Знай, с тех пор, как я тебя встретил, мною владеет только одна мысль - быть любимым тобой, прекраснейшая моя тетя, первая из римских красавиц…
– Счастье мне, если кажусь тебе такою! О, Гай, если бы ты знал, как я тебя люблю! Как люблю, как желаю тебя!
Наступило молчание.
– Когда же ты придешь ко мне?
– вдруг спросила Мессалина.
– Когда хочешь. Сегодня ночью ты примешь меня?
– Хорошо, сегодня ночью. Между дворцом Тиберия, в котором ты живешь, и…
– Это ли дворец для владыки римской империи! Тиберий всегда был скрягой. Вот я построю дворец, достойный императора!
– воскликнул Калигула, но тут же добавил извиняющимся тоном:
– Прости, что перебил тебя. Продолжай!
– Так вот, между дворцом Тиберия, в котором ты живешь, и домом Августа, который занимаем мы, есть тайный подземный ход. В дворцовом саду одна дверца всегда закрыта. Она ведет к портику, находящемуся за Палатинским храмом. Оттуда ты сможешь выйти прямо к нашему дому.
– Прекрасно. Я возьму у мажордома ключи от этой дверцы…
– … И ровно в полночь окажешься в объятьях, которые давно ожидают тебя…
– …И в которые я брошусь, чтобы всю ночь целовать мою восхитительную тетушку!
Они снова замолчали.
Вскоре Калигула, у которого от неудобного положения уже затекли руки, выпрямился и, прощаясь с Мессалиной, произнес вполголоса:
– До полуночи.
И громко добавил:
– Прощай, моя уважаемая тетя, и да будут боги благосклонны к тебе!
– Прощай, божественный Гай!
– сказала Мессалина так, чтобы ее слышали окружающие, - славы и здоровья тебе, надежда империи!
И, не удержавшись, чуть слышно добавила:
– Остерегайся ревнивого ока Эннии Невии.
Калигула сделал презрительный жест, поклонился
Мессалине и стал подниматься по лестнице, мимоходом поприветствовав супругу Ацеррония и нескольких сенаторов, он дружески пожал руку Гнею Домицию Энобарбу, и, наконец, задержался около Паоло Фабия Персика, который все предыдущее время мрачно наблюдал за Калигулой и Мессалиной. Но, по мере того, как император приближался к нему, морщины на лице старого подхалима постепенно разглаживались. Вскоре у него появилось выражение испуга, быстро сменившееся его обычной слащавой улыбкой.
– Сальве; божественный император Гай Цезарь Август!
– заискивающе произнес Паоло Персик, когда Калигула подошел к нему.
– Сальве, Персик, самый богатый человек моей империи.
– О, что ты! Не верь. Не верь слухам.
– На днях я загляну в твой кошелек!
– О Цезарь! Владыка Рима. Владыка всего мира! Ты же знаешь… все скромное состояние и вся скудная кровь твоего преданного слуги Паоло Фабия Персика принадлежат тебе.
– Благодарю тебя за эти слова, мой добрый Персик!
– удовлетворенно проговорил Калигула и, на прощанье пожав руку ростовщика, вышел из ложи.
В то же мгновение Персик выпрямился и с выражением превосходства на лице оглядел патрициев.
Император же направился к подиуму, но почти сразу натолкнулся на смертельно бледную, обессиленно прислонившуюся к мраморной стене коридора Эннию Невию.
– Что случилось? Что с тобой?
– нахмурившись, спросил Калигула.
– Я… несчастнейшая из женщин, - с трудом выговорила она.
– Я все видела. Ты меня предал.
– Ради Марса Мстителя!
– посмотрев по сторонам, угрожающе прошептал император, - замолчи. Не устраивай сцен. Ради всех богов!
– Нет… не волнуйся, божественный Цезарь, - тихо проговорила Энния, и ее прекрасные глаза наполнились слезами.
– Никаких сцен больше не будет. Я тебя слишком люблю… тебя, а не эту императорскую хламиду. Я в отчаянии. Но пусть оно тебя не огорчает. Я хочу попрощаться с тобой… чтобы уйти… навсегда!
С трудом выговорив эти слова, она вдруг быстрым движением откинула край своего мехового палия и показала Калигуле маленький острый кинжал, который сжимала в правой руке.
– Ради богов! Не делай глупостей!
– испуганно пробормотал Калигула.
– Отдай мне кинжал!
– Нет, мой бывший возлюбленный… прощай навсегда, - ответила Энния и бросилась бежать вниз по лестнице, которая вела к аркадам цирка.
Хотя и свирепым характером обладал Калигула, кровь и порок еще не стали постоянными спутниками его жизни и не настолько очерствили душу, чтобы он не почувствовал жалости к этой женщине, которую когда-то любил и которая до сих пор так преданно любила его, что предпочитала умереть, чем потерять его взаимность.
Что-то в нем дрогнуло. Он стремглав бросился вдогонку за Эннией, настиг ее через несколько ступеней и, схватив за руку, почти прокричал чужим, срывающимся голосом:
– Постой! Не заставляй меня терять голову. Энния моя, дай мне кинжал! Ты моя единственная любовь. Не терзай мою совесть.
Калигула выхватил у нее кинжал и с силой швырнул в пространство под лестницей, где он воткнулся в песчаную насыпь, покрывавшую землю между нижними арками.
От отчаяния и беспомощности Энния разрыдалась с новой силой. В свою очередь, Калигула возобновил угрозы.
Тем временем Ацерроний Прокул и Луций Вителий, чьи места на императорском подиуме находились ближе других к выходу, встали и, привлеченные непонятным шумом, выглянули за полог драпировки, отделявшей пульвинарий от коридора.