Чтение онлайн

– Но наш Храм как раз один для всех! В Библии сказано, что он наречется домом молитвы для всех народов! Ты неправильно формулируешь вопрос. Бог дал религию – я имею в виду нашу еврейскую религию – всему человечеству. Когда евреи изучают какой-либо закон Торы, они всегда выясняют, какие требования в этой сфере Всевышний предъявляет нееврею. И в пределах этих требований нееврей может быть ничуть не меньшим праведником, чем еврей. Про Иова вспомни.

– Иов не еврей, хочешь сказать? – удивился Егоров.

– Никогда им не был, но при этом, заметь, великий праведник, которым Бог хвалится перед ангелами. Пойми, иудейская вера одна для всех, но внутри этой веры у разных народов разные задачи... Мы верим, что Бог дал человечеству одну религию, в которой евреям Он отвел роль священников, а всем остальным людям – роль творческую.

– Что за апартеид?! Какую еще творческую роль?!

– Про семь заповедей сыновей Ноя ты слышал?

– Не уверен...

– Так знай, Бог ждет от народов соблюдения тех семи заповедей, которые Он дал Ною. Это шесть запретов, в которые входят запреты идолослужения, кровопролития и распутства, и одно предписание: творить справедливые суды. А «суды» в широком значении слова – это вообще мышление, это культура. Другими словами, народам предоставлена максимальная творческая свобода. Даже законы они для себя сами вырабатывают, а евреи с этими законами считаются как с законами Торы. Разумеется, если они Торе не противоречат.

– Как это ты, Сергей, о заповедях Ноя не слышал? – удивился Андрей и уже мне добавил: – Тогда так выходит, что христиане единственные, кто соблюдают семь заповедей в полном объеме.

– Почему единственные? Мусульман тоже к благочестивым сыновьям Ноя относят.

– Ну не знаю. Они считают Библию искаженным Кораном, а у нас преемственность: в «Деяниях» описывается, что новообращенных из язычников апостолы принимали именно в рамках исполнения семи заповедей. Мы – привитая маслина, а мусульмане – дикорастущее не-пойми-что.

Сергей еще какое-то время пытался возражать, но потом как будто смягчился, и расстались мы в прекрасном расположении духа.

На следующий вечер я застал Андрея склонившимся за рабочим столом над манускриптом Войнича.

– Ну, что? – сказал я. – Ты, как я погляжу, благополучно вернулся к своим папкам?

– Мое чувство к Кате не имеет права на существование... – мрачно произнес Андрей. – Сегодня оно еще душит меня, но завтра я его задушу.

– Как же ты это сделаешь? Выбросишь Катину монетку вместе с Семиной?

– Мысль заманчивая. Выбросить не выброшу, но на время точно отложу куда-нибудь с глаз долой...

– А какие у них монетки?

– Сёмина монетка – массивный пятак, ты его вертел в руках. А Катя грошик мне поднесла. Символично, не правда ли? Грошик чеканки 1912 года. А хочешь, я тебе тоже какую-нибудь монетку подарю?

– Ну давай, валяй. В порядке обмена.

– Сейчас принесу, – обрадовался Андрей. Он вышел в комнату и вернулся с банкой, в которой хранилось с десяток разных монет.

– Я эти монеты специально для дружеского обмена храню. Тут разные мои ипостаси имеются. Выбирай любую.

– Почему ты тут монеты с Лениным держишь?

– Я же родился в год его столетия. Потому «картавчики» имеют ко мне известное отношение.

– «Картавчики»?

– Ну да. Так в народе прозвали юбилейный рубль с профилем Ленина. А на этом рубле, взгляни, Ленин указывает рукой на одиннадцать, то есть на час открытия винных магазинов. Настоящий соцарт.

– Я, пожалуй, возьму эту, – сказал я, вытягивая пять центов США.

– Прекрасный выбор: «In God we trust», – одобрил Андрей. – Я бы тебе то же самое предложил.

На следующий день я улетел в Израиль.

Своими воспоминаниями о Сарит и сетованиями на потерю с ней всякой связи Андрей меня несколько растревожил, и по приезде в Иерусалим я попытался ее разыскать.

Я наугад зашел в школу Рене Кассен, располагавшуюся в том районе, где, как я догадывался по маршруту ее автобуса, должна была жить Сарит. Раздобыв там у старшеклассников несколько телефонов выпускников 1990 года, я обзвонил их всех по очереди и всех спрашивал о русской девочке сефардского вида, которая ходила в рваных сандалях и обожала всех разыгрывать. Безрезультатно.

– Хоть бы фотография была, – с досадой думал я. – С фотографией запросто можно было бы все школы объездить и расспросить школьников и учителей. За день бы нашел.

Я хотел продолжить поиски, но завертелся. Стал готовиться к экзаменам и через месяц поступил в технологический колледж Махон-Лев.

Решение заняться программированием пришло неожиданно. Сидя за субботним столом, я поделился с родителями своими планами пойти учиться на ветеринара.

– Что за дикость! – воскликнула мама. – Откуда эта идея?

– Вы собаку не разрешали завести – теперь расплачивайтесь.

– Стал бы уже лучше геодезистом, как папа… Про программирование я не говорю, это тебе не потянуть… А ведь какая замечательная профессия. Была бы молодой, обязательно бы этим занялась…

– Почему это мне программирование не потянуть?

– Это не для твоих мозгов, Юрочка. Ты никогда не блистал в математике…

– Мама, поверь мне, Гемара на порядок трудней программирования. Тот, кто может учить по три – четыре страницы Талмуда в день, способен написать программу любой сложности…

То ли слова мамы меня задели, то ли общая компьютерная атмосфера нашего времени сказалась, но я действительно после того разговора решил попробовать себя в программировании.

Решение мое укрепилось тем, что обучение электронике в Махон-Леве совмещалось с занятиями в бейт-мидраше. Я не представлял себе учебы в заведении, в котором бы преподавались только светские дисциплины. Я за свою жизнь обстоятельно изучил только шесть трактатов, и я очень радовался тому, что попал туда, где были все условия для серьезной религиозной учебы. Что поделать, но еврей, который не знает ТАНАХ наизусть или близко к тексту, еврей, который не прошел весь Талмуд и регулярно не возвращается к нему, не может полноценно выполнять возложенную на него Создателем миссию.

Конец лета я проработал в парниках Гуш-Катифа – еврейского анклава, расположенного на юго-западе сектора Газа. Испокон веков этот прибрежный участок земли слыл совершенно безжизненным: никогда никто в истории не дерзнул обживать эти дюны. Но в считанные годы несколько тысяч энтузиастов умудрились возвести здесь дюжину поселений и создать эффективное сельское хозяйство. Сам я немало удивился, узнав, что до пятнадцати процентов всей сельскохозяйственной продукции Израиля производится в теплицах, расположенных на этой узкой прибрежной полоске в пятнадцать километров длиной и три шириной.