Чтение онлайн

Эгон чувствовал себя неловко, эти порывистые лас­ки и пристальный взгляд тревожили его. Вырвавшись из рук княгини, он подбежал к Вельдену и прижался к нему.

При виде этой детской нежности и доверия сердце Валерии сжалось материнской ревностью, но подавив это неприязненное чувство, она встала и подошла к Гу­го, протягивая ему обе руки.

— Как мне благодарить вас за то, что вы спасли мне Рауля!

Она остановилась, краснея, ей было странно и тя­жело говорить на глазах мужа с человеком, которого она прежде любила.

Вельден низко поклонился, и словно не замечая про­тянутых рук, сделал шаг назад. Вид этой красивой мо­лодой женщины и мысль, что она станет вдовой, пробу­дили в нем чувство, близкое к ненависти, которое жесто­ко звучало в его голосе, когда он ответил:

— Стараясь сохранить ваше счастье, с таким трудом вами приобретенное, княгиня, я исполнил лишь мой долг, и ваш супруг уже выразил мне благодарность превыше моих заслуг.

Валерия с удивлением подняла глаза, но встретив ледяной враждебный взгляд, быстро повернулась и молча ушла с террасы. Внимательно следивший за этой сценой Рауль встал и прервал это тяжелое молчание:

— Итак, прощайте в этой жизни, Вельден,— сказал он, пожимая ему руку.— Прощайте и забудем все, в чем мы виноваты друг перед другом.

— Нет, нет, князь, не прощайте, а до свидания. Я на­деюсь, что вы возвратитесь к нам здоровым,— ответил Гуго с лихорадочным волнением.

— Отчего вы были так сухи с Валерией? Она ничего не знает и не могла понять, что злопамятство относи­лось уже к будущей вдове князя Орохая... А я думал, что она найдет в вас друга.

При последних словах легкая улыбка скользнула по губам Рауля, и он пристально взглянул в глаза Гуго.

— Князь,— ответил тот, теряя всякое самооблада­ние,— поправляйтесь, возвращайтесь сюда и будьте счастливы. Я могу быть вашим другом и другом вашей жены, если вы окажете мне эту честь, но перед вдовой князя Орохая я буду помнить лишь, что рисковал своей жизнью, спасая ее обожаемого мужа и ее счастье, как она дала мне это сейчас понять. А полное счастье, как бы оно не было коротко, в друзьях не нуждается.

Не дождавшись ответа, он поклонился и поспешно вышел.

— Какая железная натура! — подумал Рауль.— Но эта ненависть, конечно, не свидетельствует о равно­душии.

Под предлогом спешных дел Гуго тотчас простил­ся и, вернувшись в Рюденгорф, заперся у себя в кабинете.

Невыразимое смятение волновало его душу. Он ви­дел Рауля и убедился, что смерть уже наложила не­изгладимую печать на эту молодую жизнь, которая, угасая, оставляла Валерию вдовой, то есть свободной. При этой мысли кровь закипела в нем, и лицо вспых­нуло. Облокотясь на бюро, он закрыл глаза, и в его па­мяти возник обаятельный образ княгини, какой он толь­ко что ее видел. Эта светлокудрая фея, завораживая его душу, тоже любила его в былое время, но теперь серд­це Валерии принадлежало ее мужу, и он прочел эту лю­бовь во взгляде, который, скользнув по нем, остановился на Рауле. При этом воспоминании сердце Мейера бо­лезненно сжалось. «Безумец,— прошептал он вдруг,— я завидую последней радости умирающего, и после восьми лет мучений сердце мое бьется любовью к женщине, из­менившей мне и позабывшей меня? Я много виноват перед ней, но она нашла, наконец, покой и счастье, она любит и любима, меж тем как моя жизнь разбита, оди­нокий, влачу мое бесцельное существование! Нет, нет, прочь призрак прошлого! Вдова князя Орохая должна быть мертва для меня, как была мертва его жена».

По приезде в Ниццу здоровье Рауля, казалось, не­сколько поправилось, но это мнимое улучшение было недолгим.

Если когда-либо князь мог сомневаться в любви же­ны, то теперь убедился, что владел ее сердцем. Все мыс­ли, все чувства Валерии сосредоточивались на нем од­ном. Она ходила за ним, проводила бессонные ночи с такой самоотверженностью и пламенной нежностью, ко­торые может внушить только любовь.

Однажды на прогулке Рауль был обрадован встре­чей с полковником Буассе, посвятившим его в спири­тизм. Пригласив князя и княгиню пожаловать к ним на чашку чая, старик сообщил, что болезнь жены при­вела его в Ниццу и что дочь его тоже с ним. С тех пор чистые, дружеские отношения установились между обеи­ми семьями. Рауль с полным рвением занялся спири­тизмом, и по его просьбе м-м Бартон снова поставила его в сношение с духом его матери. Она любезно предо­ставила свои медиумические способности в распоряже­ние больного и с радостью замечала, что такая беседа физически и духовно укрепляла князя.

Раз вечером, когда Валерия, заменяя м-м Бартон, играла с полковником в пикет, дух княгини Одилии был снова вызван. Рауль мысленно спросил мать, справед­ливы ли его предчувствия и должен ли он готовиться к великой минуте развоплощения. После большого проме­жутка дух написал:

— «Да, дитя мое, минута твоего перехода в наш мир близка. Отрешась от уз телесных, ты будешь здесь со мной наслаждаться сокровенным успокоением, созна­вая, что земное твое испытание прошло».

С минуту князь молчал, погруженный в свои думы, а затем, склонясь к карандашу, сказал вполголоса:

— Благодарю тебя, дорогая мама, за откровенный ответ. А не можешь ли ты мне объяснить некоторые со­бытия моей жизни, которые мне кажутся не только испы­танием, но и искуплением. Так странно связаны судьбы Валерии и моя с судьбой личности, отделенной от нас по происхождению и общественному положению. Ты читаешь в моем сердце, мама, и видишь, что меня побуж­дает к этому вопросу отнюдь не любопытство, а жела­ние просветиться и лучше понять пути Господни.

— Мне дозволено, сын мой, ответить тебе на твой вопрос. То, что тебе кажется странным, является ничем иным, как естественным следствием поступков в течение твоих прежних существовании. В каждую из новых жиз­ней мы платим какой-нибудь старый долг, и люди, вну­шающие нам вражду и любовь, отнюдь не случайно встреченные, а друзья или недруги, с которыми нас соединяет прошлое. Лишь гармония, сын мой, дает спо­койствие и счастье; гармония порождает совершенство­вание, а отсюда проистекает Богопознание. Когда мы достигнем этой степени, то все в нас будет светом, и все таящиеся в нас силы добра станут работать беспрепят­ственно, по вдохновению Творца. Но чтобы достигнуть •той высокой цели, надо много бороться, научиться вла­деть собой, понимать сердце ближнего и прощать ему его заблуждения. Ты, Гуго Мейер и Валерия, вы старые знакомые. Вас связывает прошлое, теряющееся во мра­ке веков. Вы оба сильно ненавидели друг друга и много сделали друг другу зла; много преступлений и пролитой крови сковали узы, связывающие вас. Почти во всех этих преступлениях Валерия играла свою роль. Дух не твер­дый, изменчивый, она никогда не могла решительно вы­сказаться за одного из вас двоих, разжигая постоянно вашу вражду своей слабостью, пока не достигла некото­рого возобладания над пылкими страстями, еще укро­щенными в те времена добром и нравственным чувством.

Несколько жизней послужили вам ареной для вашей дикой борьбы. В одну из них вы жили в Риме, во время Лискатиана, и возникшее тогда страшное гонение на христиан дало случай Мейеру — бывшему тогда протором и язычником фанатиков — уничтожить тебя и жену, покинувшую его для тебя, но которую он любил с той дикой, упорной страстью, какая и в настоящее время им владеет. Но существование, более всего повлиявшее на настоящую жизнь Мейера, протекло четыре века то­му назад в Швабии. Это было время, когда преследо­вание евреев достигло полного расцвета, и в нем самое деятельное и горячее участие принимали граф Зигфрид фон-Шерфенштейн и кузен его Вальтер. Ты, сын мой, был Вальтер, а Мейер был Зигфрид. В твоем сердце про­буждалось иногда милосердие, но пылкому Зигфриду чувство это было незнакомо. Убить еврея, обесчестить или утопить еврейку, смять под копытами коней стари­ка или ребенка, принадлежавших к отверженному пле­мени, было любимым препровождением времени гор­дого и фанатичного феодала. Однажды Гетто подверг­лось набегу и разорению по какому-то пустому поводу. Зигфрид увидел молодую еврейку Юдифь, красота кото­рой ослепила его. Былая страсть вспыхнула настолько, что он увел Юдифь к себе в замок, собираясь окрестить ее и жениться, но все его намерения были разрушены тобой. Ты увидел Юдифь, внушил ей любовь к себе и похитил. После долгой ожесточенной борьбы, в которой похищение ребенку тоже играло роль, Зигфриду удалось тебя убить. Он взял к себе обратно Юдифь, хотя был женат, но однажды, застав ее в слезах, заколол из рев­ности, предположив, что она оплакивает тебя.

Ты понимаешь теперь, почему ваша настоящая жизнь является в одно и то же время и искуплением и испытанием. Зигфрид должен был родиться евреем, чтобы на самом себе испытать несправедливость огульного пре­зрения и слепой ненависти, против которых бессильны иногда личные достоинства. Вы снова встретились сопер­никами, но, благодаря Создателю, оба мужественно вынесли испытание, несмотря на некоторые увлечения и заблуждения. Оба вы честно боролись и победили ваши страсти. Ты нашел в себе силы простить причиненное тебе зло. Он жертвовал своей жизнью, чтобы спасти твою, он же простил Руфь и стал преданным отцом чу­жих для него детей. Итак, вы оба можете предстать перед Судьей с убеждением, что совершенствовались и прожили недаром».

Это сообщение произвело на Рауля глубокое впе­чатление. Он долго обдумывал его, и мало-помалу от­радная ясность и спокойствие, покорность судьбе оза­рили его душу. В то же время состояние его здоровья внезапно ухудшилось, возобновилось кровохарканье, а страшная слабость лишила его возможности двигаться. Для всех было очевидно, что наступает роковая раз­вязка. Одна лишь Валерия отказывалась видеть дейст­вительность, упорно хватаясь за несбыточные надежды.

Однажды вечером, когда она сидела около больного, стараясь развлечь его разными планами на будущее, основанными на его выздоровлении, слушавший с груст­ной улыбкой Рауль привлек ее к себе и, целуя в лоб, сказал: