Чтение онлайн

— Дорогая моя, зачем говорить о выздоровлении, ког­да твои бледность и скорбь противоречат тебе? Не лучше ли нам, христианам и спиритуалистам, приготовиться к разлуке, которую мы оба предчувствуем.

Валерия с подавленным криком бросилась ему на шею.

— Рауль, не говори этого, я не хочу этому верить. Ты молод, силен и будешь жить. Судьба не может быть так жестока. Только что вернулось к нам счастье...— И слезы заглушили ее голос.

— Надо покориться Божьей воле,— прошептал князь,— Впрочем, милая моя, смерть тела не есть веч­ная разлука. Ты знаешь, что быть невидимым — не зна­чит отсутствовать.

Валерия молчала, прижав руку к груди мужа, судо­рожные рыдания рвали ей грудь. Рауль дал пройти при­ступу горя, и слезы блеснули на его пушистых ресницах, но, преодолевая слабость, он наклонился к жене, ста­раясь словами любви успокоить ее.

— Не огорчай меня раздирающим душу отчаянием. Я оставляю тебе сына, и для него ты обязана беречь свое здоровье.

— Если надо мной разразится такое горе, то, клянусь тебе, последую примеру твоей матери и посвящу нашему ребенку остаток дней моих.

Князь покачал головой.

— Избави меня Бог принять подобный обет и осу­дить тебя на вечный траур. Я всегда считал кощунст­венной и противоестественной клятву, связывающую жи­вого человека с умершим. Предоставляю тебе, милая Валерия, устраивать свою жизнь по внушению сердца. Но раз мы коснулись этого грустного события, то по­зволь мне теперь же обратиться к тебе с просьбой. В левом ящике моего письменного стола ты найдешь письмо, запечатанное моей печатью и адресованное те­бе. Возьми его теперь же и храни не вскрывая. А если бог призовет меня к себе, то ровно через два года после то­го ты откроешь это письмо. Если желание и советы, ко­торые ты в нем найдешь, не будут тебе противны, то ты, надеюсь, их выполнишь. Эти строки докажут тебе, что тогда, как и теперь, моя любовь охраняет тебя.

Глубоко огорченная и взволнованная Валерия взя­ла письмо, поцеловала его и заперла в шкатулку, кото­рую всегда возила с собой.

— Клянусь исполнить твое завещание, для меня свя­то все, что исходит от тебя. Но я все еще надеюсь, что ты выздоровеешь, и я буду иметь возможность вернуть тебе письмо не читая.

Прошло несколько недель. Чувствуя себя все сла­бее, Рауль выразил желание увидеть Антуанетту и Ру­дольфа, и Валерия тотчас телеграфировала им. Утром, в день приезда графа и его жены, Рауль велел отнести себя на стеклянную террасу.

— Как ты себя чувствуешь, дорогой? — спросила Ва­лерия, оправляя ему подушки и закрывая ноги шелко­вым одеялом.

— Я давно не чувствовал себя так хорошо, как се­годня, только меня клонит ко сну. Опусти занавеси и сядь рядом, я думаю, что усну немного до приезда наших гостей.

Княгиня поспешно исполнила желание мужа, придвинула кресло, взяла его руку и прислонилась к по­душкам. Улыбка счастья и благодарности скользнула на губах Рауля, а затем он закрыл глаза, и водвори­лась глубокая тишина.

Изнуренная постоянной тревогой и заботами, Вале­рия тоже слегка задремала. Она не слышала как глу­хой вздох вырвался из груди князя, и судорожно дер­нулось его тело; не слышала она и шума подъехавшей кареты, и только шаги, раздавшиеся на террасе, раз­будили ее. Она встала, тихонько освободила свою руку из холодной руки Рауля и обняла брата с невесткой.

— Он спит,— прошептала она.

Рудольф подошел на цыпочках к дивану, но едва взглянул на спящего, как вздрогнул и сделал знак Ан­туанетте, чтобы она увела Валерию. Как только они ушли, Рудольф позвал лакея и велел ему ехать за док­тором, который не замедлил явиться. Он только взглянул и объявил, что все кончено. Рауль Орохай скончался.

Антуанетта употребила все старания, чтобы удержать княгиню как можно дольше, но Валерия беспокоилась о муже.

— Быть может он проснулся,— говорила она, направ­ляясь к террасе, но при виде доктора предчувствие сжа­ло ее сердце.

— Рауль! — воскликнула она, бросаясь к дивану, но Рудольф удержал ее.

— Мужайся, моя бедная сестра, Рауль перестал стра­дать.

С глухим стоном Валерия упала без чувств на руки брата.

Смерть мужа повергла Валерию в глубокое отчаяние. Это горе, в соединении с долгим нервным напряжением и изнурением, вызванным бессонными ночами, сильно подействовало на нее: она слегла и болезнь задержала ее на несколько недель в Ницце. Когда Валерия стала уже поправляться, она попросила м-м Бартон вызвать дух княгини Одилии, и та согласилась. Но, к удивлению их, Рауль сам проявил себя настолько убедительно, что вся­кое сомнение у Валерии исчезло, а уверенность в присут­ствии и постоянной любви другого оплакиваемого сущест­ва благотворно подействовала на ее наболевшее сердце.

Рауль умер в половине сентября, но княгиня вернулись в Пешт и привезла тело мужа лишь спустя месяц. После погребения она поселилась в своем пустом доме и вела уединенный образ жизни, не выезжая и никого не принимая. Первые острые приступы отчаяния мало- помалу стихли и сменились спокойной, но глубокой грустью, которая делала ее равнодушной ко всему, что не относилось к памяти усопшего. Она проводила целые часы, любуясь его портретом, припоминая звук его го­лоса, ласкающий взгляд его бархатных глаз и стара­лась этими мечтами наполнить давившую на нее пусто­ту. Часто подумывала она об оставленном мужем письме и не раз ей хотелось вскрыть его. В уме мелькало иску­шающее соображение: может быть, он указывал в нем какое-либо занятие или просил что-нибудь сделать, а она жаждала свято выполнить его волю. Но он сказал — не ранее двух лет! Она целовала письмо и, вздохнув, снова прятала его в шкатулку.

Так прошла зима. Валерия хотела уехать на лето в свой замок в Штирии, но Рудольф и Антуанетта, находя для нее опасным одиночество, убедили ее поселиться у них в имении, на что она согласилась, утешая себя на­деждой на воспоминания о последних счастливых днях, проведенных там с Раулем.

В течение всего этого времени Валерия не видела банкира и избегала даже произносить его имя. Горькое, почти враждебное чувство запало в ее сердце с их по­следней встречи. Она не могла забыть холодной сдержан­ности, с которой он оттолкнул ее благодарность. Теперь, когда она была вдовой, она положительно боялась его встретить. Когда, глядя на портрет Амедея, переносилась мыслью к настоящему его отцу, яркая краска покрыва­ла ее щеки. Недовольная собой, молодая женщина гнала всякое воспоминание о прошлом и отдавалась всецело, с удвоенной нежностью, маленькому Раулю, осыпая сы­на таким страстным обожанием, что Рудольф возму­щался и не стесняясь пророчил сестре пагубные послед­ствия ее воспитания.

Мысль жить вблизи Рюденгорфа была ей крайне не­приятна. Она вздохнула свободнее, когда узнала, что банкир уехал на лето с детьми в свое поместье Вельден. Но Рудольф был изумлен такой сдержанностью бывшего поклонника сестры и менее всего ожидал этого потому, что после примирения их и отъезда Рауля с женой в Ниццу Гуго был их частым гостем. Он привозил детей, которые в скором времени подружились с детьми графа, и графиня покровительствовала этим посещениям, желая укрепить сердечную связь между детьми, столь близки­ми по рождению.