Чтение онлайн

Никогда не был Михаил садистом и с презрением (очень мягко говоря) относился к людям подобного толка. Но он не был и ханжой, проповедующим толстовство.

Перед ним стояло несколько задач: сломить в самые короткие сроки любое, даже внутреннее сопротивление этих фанатичных животных и вырвать у них точнейшие сведения. Кто является следователем, ведущим дело жены? Его возможный помощник? Психологическая характеристика этих людей, семейное положение, состав семьи, точный домашний адрес, рабочий телефон, распорядок дня? В общем, его интересовали все малейшие подробности и привычки служителей кровавой сталинской Фемиды, прикоснувшихся к этому делу. Кроме того, нужны были: адрес детского дома, куда отправили его сына, и, по возможности, полная информация о служащих этого приюта. Необходимо было узнать также огромное множество всевозможных подробностей и деталей – для выполнения своего плана.

Еще одна достаточно отвратительная задача стояла перед ним: картиной, оставленной им после ухода из квартиры, он должен был внушить ужас всем, даже самым закоренелым мастерам заплечных дел Лубянки. Эта деталь тоже входила в его план. Михаил прекрасно понимал: если в ближайшее время не вызволит своих близких, то не вызволит их никогда.

Робкие ростки судорожного рассвета из-за пасмурных туч только начинали свои жалкие попытки пробиться сквозь посеревшие стекла, возвещали о начале дня – последнего и самого жуткого дня для этих, еще мнящих себя всесильными, негодяев, защищенных, казалось, от любых бед самой мощной карательной машиной в мире.

Неожиданно из черневшей в углу радиотарелки послышалась песня «гимн», ежедневно возвещающий гражданам о начале нового трудового дня:

– Шесть часов утра. До прихода вашей смены осталось восемнадцать часов. Так что, пора, ребятки, пора… – улыбнулся Михаил разбитыми губами.

– Что пора? – окрысился на него самый молодой и мерзкий из этой троицы хорек, знавший, по-видимому, в силу своей молодости и низкого звания, меньше своих коллег.

– Ты будешь первый, – ответил Михаил, и комната взорвалась в диком смерче.

Через несколько мгновений двое из них, на время потерявшие сознание, были взнузданы и связаны в позе лука. Простыни, разрывая распахнутые рты, тянулись к стопам, притягивая их к затылку до хруста в позвоночниках.

Михаил, проверив, плотно ли закрыты форточки в окнах, принес из кухни электроплитку, сковороду, масло, соль. Прикрыв плотно двери (толстые стены старинного дома не пропускали ни звука), он надел на себя клеенчатый фартук и, достав из шкафчика ампулу с морфием, оставшуюся после смерти Леонида Викторовича, вкатил небольшую дозу молодому хорьку, чтобы тот сразу не умер от жуткой боли. Связав ему руки и ноги, он при помощи нашатырного спирта привел в себя двоих взнузданных, чтобы они все видели, и приступил к действию.

Михаилу было неприятно этим заниматься, но он являлся рационалистом и прекрасно знал о том, что эти изверги сделают с его женой и ребенком, если он не добьется необходимых сведений. А устрашающее воздействие на других тоже входило в его планы.

Молчаливо и сосредоточенно он, как обычный мясник, не проявляя аффектации, раздел догола молодого хорька и, умело содрав кожу с верхней половины туловища, завязал у чекиста над головой, засунув его поломанные, для удобства упаковки, руки в этот же жуткий мешок. Он хорошо усвоил урок одного красного комиссара под Челябинском, который на глазах у пленного белого офицера пытал его соратника, совсем юношу, чтобы вырвать у наблюдавшего за всем этим сведения.

Совесть не мучила его. Он понимал, что, уничтожая этих троих, он совершает доброе дело, освобождая мир от мерзости. Что поделаешь: на войне как на войне.

Несчастный, не придя в себя от удара и действия наркотика, слегка подергивался. К удивлению Михаила, его тело почти не кровоточило. Изучая систему интенсивных допросов, Михаил тем не менее видел воочию действие пытки впервые. Курс лекций по этой теме им читал Кингоро. Так что Стрельцов знал обо всем этом чисто теоретически.

Один из связанных от страха попытался закрыть глаза, чтобы не видеть жуткую картину.

– Открой глаза, сука, – холодно, без эмоций произнес Михаил, кольнув его острием кухонного ножа чуть выше глазной впадины, – или свой глаз сейчас увидишь без зеркала.

Его холодный бесстрастный голос наводил ужас.

Так же бесстрастно он подошел к плитке и засунул штепсель в розетку. Две пары глаз с диким ужасом наблюдали за его манипуляциями. Лениво взяв банку с солью, он непринужденной походкой подошел к «тюльпану», как называл такую страшную фигуру Кингоро, и посыпал ее солью. Тихое постанывание превратилось в глуховатое мычание, доносящееся из-под жутко кровавого кожаного бутона. Изуродованное тело начало, подпрыгивая, извиваться по полу, оставляя кровавые пятна вперемешку с фекалиями. Разнеслось отвратительное зловоние.

– Ну что, кто из вас старший? – спокойно, как будто ничего не случилось, спросил Стрельцов.

Один бугай, отчаянно вращая глазами и дергаясь телом, связанный, пытался показать на своего коллегу.

– Ну что ж, я проголодался. Да и твоему начальнику не мешало бы перекусить. Так что, не обессудь, дружок.

Стрельцов хлебосольно осклабился.

– Ну что, перекусим или поговорим? – обратился он к старшему.

Тот бешено таращил глаза, пытаясь промычать что-то.

– А-а, понял. Вначале закусить, – издевался Михаил.

Он сорвал брюки с бугая и одним движением отточенного, как бритва, ножа отхватил у того кусок ягодицы.

– Свеженькая, тепленькая человеченка, – облизывался Михаил, ставя сковородку и подливая в нее подсолнечное масло.

Вскоре подсоленное мясо зашкворчало, издавая смешанный с запахами фекалий сладковато-тошнотворный запах.

Монотонное тарахтенье диктора радио сменилось очередной бодрой песней:

– Ну вот, под музычку и позавтракаем, – корча из себя маньяка, радостно-идиотски засмеялся Михаил, переворачивая мясо. – Ты любишь энкавэдятинку? – повернулся он к допрашиваемому чекисту.

Тот на глазах у Михаила начал быстро седеть. Его черные волосы вначале приобрели пепельный цвет, а затем окончательно побелели.

«Как бы не перестараться в своих „шутках“», – кольнула Михаила тревожная мысль, так как второй вояка лежал в луже крови, не подавая признаков жизни. Михаил полил из сковороды на окровавленный бутон, по которому уже ползли невесть откуда взявшиеся, недавно проснувшиеся весенние мухи, тонкую струйку раскаленного подсолнечного масла, заставив этот обрубок сделать очередное «па» из пляски святого Витта. Поставив сковороду, он обратился к поседевшему: