Месть князя
Шрифт:
Блюм, взявший на себя инициативу, выглянул на улицу.
– Загляните сюда, товарищи бойцы, – обратился он к вохре, – посмотрите хоть, что вы охраняете.
И через считаные минуты все трое без сознания, туго связанные крепкими веревками, которые нашлись здесь же, в мастерской, уже лежали в темной подсобке.
Без лишней аффектации Шилову объяснили, на каком километре возле дороги находится связанный водитель полуторки. Затем, засунув, как и остальным, кляп в рот, его уложили возле подчиненных. Снаружи, сквозь плотно закрытые двери, не доносилось ни звука.
Еще полчаса ушло на то, чтобы загрузить в грузовой отсек самолета две бочки бензина, оружие, припасы, теплую одежду и главное – более центнера золотого песка в четырех компактных вещмешках.
Отдав швартовые, друзья с комфортом устроились в четырехместной кабине. Михаил нажал на кнопку стартера – и самолет, качнувшись на воде, взревел моторами, набирая обороты. Разбег – и серебряная птица рванулась в матово-серое, подобное стене, выкрашенной казенной краской, небо белой ночи, покрытое блеклыми светлячками, среди которых, как в глазке камеры в лагерном шизо, выделялась Полярная звезда.
Заложив вираж, огибающий Берелех и Сусуман, Михаил набрал высоту, проложив курс на восток, к Берингову морю. И только после этого он повернулся к друзьям:
– Караул придут сменять через одиннадцать часов. Часа два – на осмысление ситуации в Берелехе, часа два – в Магадане. У нас форы – пятнадцать часов! Даже если бы они знали наш маршрут, им нас не достать.
– Тю-тю, упорхнула птичка, – радостно засмеялся Лёнчик. – Свобода, братцы, свобода! Ну, Барин, ну, голова! А вы-то, вы-то, Александр Карлович, – обратился он впервые на «вы» к Блюму, – как этого фраера напарили! – Он вытянул палец и, очень похоже перекривляя Александра, произнес: – Что это? Разгильдяйство или… или… гораздо хуже?!
В ответ дружно грохнул хохот – сказывалось огромное нервное напряжение.
Вскоре друзья заснули – и Муравьев остался один на один с самолетом, с небом, с мыслями о прошлом и будущем. Наступившую тишину нарушал только шум мотора, гудевшего торжественно, подобно гимну.