Месть князя
Шрифт:
И вскоре Михаила, облитого, для конспирации, вонючим самогоном, в нахлобученной на перевязанную голову огромной грязной шляпе сообщники под руки вынесли на улицу и погрузили в фургон, где на козлах дежурил товарищ Храмовцева – немолодой и почтенный жулик.
Прошло больше месяца, как Муравьев обосновался в небольшом домике Храмовцева на окраине Ростова Великого, но Борис Борисович не спешил сообщать Фридману о его местонахождении. Выжидал. Начинать игру с друзьями Михаила, имея на руках его бесчувственное тело, было опасно. Необходимо было привязать его к себе совместными делами, не останавливаясь перед кровью, заслужить его доверие, пока он болен и еще бессилен. Главное – навязать свою игру. А там… как карта ляжет.
«Ну и что я имею теперь? – размышлял Храм, спрятав документы Муравьева. – Этот спесивый дворянчик ничего не помнит, ничего не знает. Только повторяет, как попугай: кто я? где я?.. Мать твою!.. – выругался в сердцах старик. – О деньгах – ни слова, о своих планах – ни слова. Кто я? Где я? – еще раз передразнил он Михаила. – С другой стороны – нет худа без добра».
Мысли Храмовцева потекли в другом направлении. Он реально видел свое положение: авторитет падает, нет ни былой силы, ни резвости, ни куража, так необходимого лидеру. А денег хочется, ох как хочется! Он давно привык к беспрекословному подчинению окружавших его людей. Но, увы: старость…
Поблекшие глаза старика засветились – его покорила новая мысль, мелькнувшая в голове: «А что, если выдвинуть Муравьева в лидеры, в паханы, а самому стоять в стороне и направлять его действия! Михаил будет моей козырной картой, за ним ворье пойдет. Тот быстро свернет головы наиболее ретивым. Вот, больше месяца пролежал практически без памяти, а глядишь ты – тело как литое, жилочка к жилочке, хоть скульптуру лепи. Это он еще в себя не пришел, голова кружится. Через пару дней поплавает в озере, побегает, понежится на солнышке, месяц поест – и с десяток любых бугаев уделает, не запыхается, по всему видать. Порода!.. Ему – слава, почет среди уркаганов, развлечения, девочки. А мне – реальная власть и деньги. А девочки – тьфу на них. Мне и Катьки за глаза хватает, ядреная баба… Главное – привязать Муравьева к себе покрепче! Чему нас раньше учил его папаша? Главное – разработать безукоризненный план, предусмотреть каждую мелочь. На мелочах, на мелочах засыпаются, как любил повторять покойный князь Муравьев. Значит, нужно создать такую легенду, где бы правда с вымыслом переплеталась. А себя – выделить как наставника, которому он во всем обязан, отцом родным, после смерти его батюшки».
И Храмовцев, взяв листок бумаги, начал отмечать на нем вехи новой биографии Муравьева.
Уже вечерело, когда он позвал в свою комнату Катюху и посвятил ее в свой план.
– Смотри, Катька, – напутствовал он ее напоследок, – если что – лучше язык откуси! От этого зависит наше с тобой будущее… и даже жизнь. Смотри-и-и… Знаю я твою жалостливую натуру. Тебя никто не пожалеет.
Но Катюху – воспитанницу Хитровки – предупреждать было лишне. Она с молоком матери всосала в себя волчьи законы воровского мира.
А у Храмовцева, у того за несколько лет бездействия скопилась масса до мелочей разработанных планов. Хранил их в голове до поры до времени. Ждал удобного случая, серьезного напарника. И вот сейчас, кажется, пришло время претворить эти планы в жизнь.
«Ух и завертятся мусорки, волки позорные! – смаковал он в мыслях свои будущие дела. – Есть, есть что взять, – перебирал он эти планы в своей памяти».
Не прошло и месяца, как относительно спокойная жизнь нескольких областных УГРО была нарушена целой серией громких дел. Полетели головы ментовских начальников, опера носились по городам, высунув языки, как бешеные псы, исходя пеной. Но ни следа, ни зацепки. А дерзкие налеты, иногда средь бела дня, следовали один за другим.
Разросшаяся банда Князя – такую кличку дал ему Храм – не оставила без внимания и Белокаменную, заставив засуетиться следователей московской прокуратуры и муровских оперов. В Марьиной Роще поставили на ножи нескольких авторитетных воров. Произошел властный передел московского уголовного мира. На криминальном небосклоне Москвы появилась, взявшаяся непонятно откуда, новая кровавая звезда. «Князь!» – разносились слушки от одной приблатненной хавиры [24] к другой, подобно свистящему шороху смерти. И мелкоуголовная шушера с трусливым восторгом прислушивалась к этим россказням, как гиены в зоопарке, из своих сумрачных и вонючих клеток угрюмо разглядывая мощную горделивую поступь, слыша громоподобно-жуткий львиный рык. Князь! Страшно.
24
Хавира, хаза (жарг.) – жилье.
По всем злачным местам столицы и в периферийных областях, где происходили, подобно обвалам, ограбления и налеты на инкассаторов, склады, крупные магазины, сберкассы, рысачили и вынюхивали сексоты, стукачи различных мастей. Но только – слухи, слухи, слухи…
Старик Храмовцев расцвел, перебрался в Москву. Помолодел. Только глаза продолжали сверкать еще более жуткой, ничего не принимающей и не прощающей беспощадностью хищного зверя в бесконечном стремлении насытить свою утробу.
Рановато порадовался старик. Ему бы придержать молодецкую прыть своего воспитанника и не дразнить гусей. Но, как говорится, жадность фраера сгубила. Мало, все мало.
А НКВД – серьезная контора – своих спрятавшихся врагов по всему миру, если приказывала партия, находила и карала. И чекисты протянули «чистую» руку помощи своему младшему брату или сестре – кто поймет половую принадлежность милиции, все равно под одной крышей ходят. И названьице по себе выбрали – внутренние органы. Что там у нас в природе во внутренних органах?.. Вот то-то. Не тронь – и вонять не будет. А Храмовцев перестарался – затронул. Ну и как водится…
В общем, занялись Князем серьезные люди на государственном уровне. Приказ с самого верха. Подставы следовали за подставами, западня за западней. Приходи, дорогой, грабь – бесплатный сыр в мышеловке. Никогда еще на поимку одного уголовного преступника не затрачивалось милицией и службой безопасности столько людских и материальных ресурсов! И в результате: «Как веревочке ни виться, все равно совьется в петлю» [25] .
25
В. С. Высоцкий. «Разбойничья».
– Ну куда, куда Муравей делся? – Илья Угрюмов, скрипя зубами, вышагивал по комнате, едва сдерживая свой бешеный порыв. – Как в воду канул! Слушай, Лопата, он часом не мог загнуться у старика Храмовцева? Удавил бы, суку…
– Нет, рана зажила хорошо. Он со дня на день должен был прийти в себя. Правда, ранение в голову… Хотя и касательное… – Лопатин на мгновение задумался. – Мозг – штука серьезная. Всякое может быть. Нет-нет… – пробормотал как бы про себя Евгений. – Все рефлексы в порядке, я проверял не раз. Обязан выжить – или грош мне цена как врачу. Здесь что-то другое… Если узнаем, почему он скрывается, узнаем причину – почему он исчез, только тогда найдем. Более четырех месяцев ни слуху ни духу. Значит, причина очень серьезная!
– Нужно еще раз наведаться к Фридману, – решительно произнес Угрюмов. – Хватит этому старому жулику прятаться за незнанием. Одни отговорки за другими, обещания все узнать со дня на день… Старые еврейские штучки! Надоело! Нужно браться за него серьезно! Деваться этой сволочи некуда – он не бросит на старости лет все нажитое, не станет рвать свои наработанные связи и уходить в подполье. У него – весь резон заложить своего бывшего подельника.
– Что ж: сказано – сделано! – подвел черту Лопатин. – Сразу сейчас и поедем. Фридман домосед. Как паук сидит, за ниточки дергая, а к нему мелкая шушера сведения приносит да ворье через посредников его долю от различных операций передает. А он сам для милиции – чистенький. Старичок-пенсионер. Наводчик, старая сволочь!
Ни угрозы, ни оплеухи (сильно и больно старика не ударишь – помрет еще, старый мерзавец) на Фридмана не действовали. Бывалый урка, да и школу у князя Муравьева прошел неплохую. Он прекрасно просчитывал ходы противников и, понимая свою нужность, не спешил делиться даже теми крохами знаний, или даже скорее – подозрений, которые держал в себе. Именно на информации, которой обладал он и не обладали другие, на умении систематизировать, казалось бы, совершенно разрозненные факты и путем глубокого анализа выстраивать из них стройные ряды силлогизмов, – именно на этом и держалось его дело, приносящее немалый доход.