Чтение онлайн

Если мы сможем почувствовать это, то у нас будет правильное отношение к нашему высшему идеалу, к истине!

Берлин, 28 октября 1909

Вам всем хорошо известны слова, которыми Гете заканчивает великий труд своей жизни, «Фауста».

Нет необходимости сегодня говорить, что в данном случае это «вечно-женское» не имеет ничего общего с мужчиной и женщиной, — просто Гете здесь использовал древний оборот речи. Во всех мистических мировоззрениях — а Гете вкладывает эти слова в уста мистического хора — во всех подобных мистических мировоззрениях указывалось на то, что в душе изначально живет неясное стремление к тому, что ею еще не познано, с чем ей еще только предстоит соединиться, к чему она должна стремиться. Это изначально смутно предчувствуемое душой стремление к тому, с чем она желает соединиться, Гете вслед за мистиками всех времен назвал вечно-женским, и весь смысл второй части «Фауста» подтверждает такое понимание.

С этими краткими словами мистического хора можно сопоставить некий род «unio mystica» (мистического союза). Мистическим союзом в подлинном, ясном смысле настоящей мистики называется достигаемое человеком единение с этим находящимся в духовной дали «вечно- женским».

Когда душа достигает ее и переживают слияние с ней, происходит то, что называют мистическим союзом, «unio mystica». Этот мистический союз, это мистическое слияние является высшей целью того, о чем мы будем говорить в этом докладе. В последних докладах — особенно в докладах о миссии гнева и о миссии истины — мы видели, что человеческая душа есть постигаемое в его развитии существо. Мы, с одной стороны, в основном сказали о свойствах, которые душа должна стремиться преодолеть, благодаря чему, например, гнев может стать воспитателем души; а с другой стороны, объяснили, какой своеобразной воспитательницей человеческой души является истина.

Человеческая душа постигается в развитии, конец и цель которого она не всегда может предвидеть. То, что уже развилось, мы можем при необходимости рассмотреть и, когда оно находится перед нами, удовлетвориться констатацией: это развилось до нынешнего своего состояния из чего-то другого. Этого мы не можем сказать о таком существе, как человеческая душа, которая только развивается и является в этом развитии действующим началом. Человеческая душа, поскольку она уже развилась до определенного состояния, должна чувствовать, что ей предстоит развиваться и дальше. И как самосознающее существо она должна сказать себе: «Мне следует думать не только о том, насколько я развилась, но и том, как я буду развиваться дальше». Мы уже говорили, что с точки зрения подлинного духовнонаучного наблюдателя, человеческая душа со всей ее внутренней жизнью делится на три части. Сегодня нет возможности подробнее остановиться на членении человеческой души, но для усвоения этого доклада полезно еще раз вкратце вспомнить об этом. Мы различаем в человеческой душе три члена: то, что мы называем душой ощущающей, душой рассудочной, или душой характера, и душой сознательной. Душа ощущающая может существовать, почти не будучи затронутой мышлением. Душа ощущающая — это прежде всего то, что воспринимает впечатления внешнего мира. Она — тот член человеческой души, который посылает дальше во внутренний мир чувственные восприятия. Кроме того, душа ощущающая дает зародиться во внутреннем мире чувствам удовольствия и неудовольствия, внутренней радости и боли, которые непосредственно следуют за тем, что приносят нам восприятие и наблюдение внешнего мира. Главным образом из этой души ощущающей исходят влечения и инстинкты, страсти и аффекты человеческой природы. Человек развился из этой души ощущающей, он Поднялся выше, он пропитал эту душу ощущающую своим мышлением и сопровождаемым мышление чувством. А в душе рассудочной, или душе характера, которую мы ввели В качестве второго члена, мы не видим этого поднимающегося как бы из глубины, неопределенного чувства, а видим чувство, которое постепенно пронизывается внутренним светом мысли. В то же время в душе рассудочной, или душе характера, следует видеть то, из чего постепенно зарождается человеческое Я, то средоточие нашей души, которое может привести к формированию истинной самости и дает нам возможность, просветляя, очищая И перерабатывая свойства нашей души изнутри наружу, вести и направлять изнутри жизнь наших волевых импульсов, мыслей и чувств.

Человеческое Я, как мы уже говорили, имеет две стороны. Одна возможность развития предполагает то, чего человек должен достичь, образуя в себе все более устойчивое средоточие своего существа, во все большей степени излучая своей личностью то, чем он может стать для окружающих, для всей жизни. Наполнение души внутренним содержанием, сообщающим ей все большую ценность для окружающего мира и в то же время наделяющим ее все большей самостоятельностью, — это одна сторона развития Я.

Обратной стороной развития самости является себялюбие, эгоизм. Слишком слабая самость теряет себя в жизни, тонет, так сказать, во внешнем мире. Но такая самость, которая хотела бы всем в себе наслаждаться, всего для себя желать, обо всем в себе и для себя размышлять, такое Я ожесточается в себялюбии и эгоизме.

Мы вкратце описали свойства души рассудочной, или души характера. Мы видели, что такие дикие влечения, как, например, гнев, становятся для души в отношении развития Я воспитателем, если они преодолеваются и побеждаются.

Мы видели, что душа рассудочная, или душа характера, позитивным образом воспитывается благодаря истине, если истина понимается как то, что мы должны полностью иметь в себе, о чем в каждое мгновение должны отдавать себе отчет и что, хотя и является глубочайшим нашим достоянием, в то же время выводит нас вовне, укрепляет, расширяет и делает Я самоотверженным благодаря его собственным усилиям.

Мы видели здесь средство воспитания и самовоспитания для души ощущающей и души рассудочной.

Теперь следует спросить: имеется ли подобное средство и у души сознательной, этого высшего члена человеческой души? Мы можем также спросить: что в душе сознательной (аналогично влечениям и желаниям души ощущающей) развивается без ее участия? Что развивается в ней в соответствии с человеческими задатками при незначительном содействии самого человека, если только это не дано ему как способность? Есть нечто, что унаследовано душой сознательной еще от души рассудочной, — мышление. Это — сила, разумность мышления. Но душа сознательная образуется лишь благодаря тому, что человек становится мыслящим, поскольку самосознающая душа обязана знать, знать о мире и о себе самой. Она может достичь этого лишь благодаря развитию высшего инструмента познания: мышления. Познанию внешнего, чувственного мира содействуют внешние ощущения и восприятия, которые побуждают познавать окружающие нас вещи чувственного мира. К тому же их воздействие не оставляет нас равнодушными. Но эти внешние ощущения И восприятия, которые и есть сам чувственный мир, побуждают нас и могут удовлетворить стремление и жажду внешнего познания через их наблюдение. Но иначе обстоит дело в отношении того, о чем постоянно говорится И будет говориться в этих духовнонаучных докладах. Иначе обстоит дело с познанием нечувственного, с познанием сверхчувственного. Нечувственного для человека поначалу не существует. Но если он пожелает познать это Нечувственное, если он пожелает пропитать им свою душу сознательную, тогда он должен, поскольку предмета познания вовне не существует, воспринять побуждение к такому познанию изнутри, импульс к этому должен исходить изнутри. Этот исходящий изнутри Импульс должен побудить наше мышление, должен Пройти через мышление, пропитать его. Но если такой импульс должен исходить от души, то он может исходить лишь от тех способностей, которые в ней имеются, а это, помимо мышления, чувство и воля. И если мышление не получит побуждения от чувства и воли, то оно никогда не попадет в сверхчувственный мир. Здесь имеется в виду не то, что только чувство имеет отношение к сверхчувственному, а то, что водителями человека в сверхчувственное должны быть чувство и воля. То, что нас ведет, — это не то, к чему мы стремимся. Человек должен стремиться к сверхчувенному миру, поскольку он ему поначалу неизвестен. Но уже с самого начала он должен иметь водителей в себе: чувство и волю. Какие же свойства должны приобрести чувство и воля, если им суждено стать водителями в духовный, сверхчувственный мир?

Поначалу кое-кого может шокировать, что чувство должно вести к знанию. Но простое размышление покажет, что чувство при любых обстоятельствах должно вести к знанию. Кто относится к познанию серьезно, тот, несомненно, согласится, что, получая знания, человек должен исходить из логики, проникнуться ею и следовать ей. То, что мы принимаем в качестве своего знания, должно быть доказано логикой. Логику мы используем в качестве инструмента для доказательства того, что воспринимаем в знание. Но если логика — инструмент, то чем, в свою очередь, может быть доказана логика? Конечно, можно сказать, что логика обосновывается посредством самой логики. Но тогда, прежде чем приступить к доказательству логики логикой, нужно, чтобы была по меньшей мере возможность постичь ее чувством. Логическое мышление не может быть доказано посредством логического мышления, но исключительно посредством чувства. И все, что является логикой, доказывается прежде всего посредством чувства, посредством безошибочного чувства истины в человеческой душе. На этом классическом примере видно, что сама логика имеет основой чувство, что чувство дает основу мышлению. Чувство должно давать импульс подтверждению результатов мышления. Какого рода должно быть чувство, если оно дает импульс не только мышлению вообще, но мышлению о мирах, поначалу неизвестных человеку, которые поначалу еще недоступны взору?

Свойство, которое должно приобрести чувство, чтобы вести к неизвестному, должно быть способностью, направленной из глубины души в неизвестное, в то, что еще не познано. Если человеческая душа стремится к чему-то другому, если она хочет охватить это другое чувством, такое чувство называют любовью. Любить можно нечто известное, и многое, что известно о мире, следует любить. Но поскольку любовь — чувство, а чувство в полном смысле этого слова должно быть основой мышления, то нам, если мы желаем посредством мышления найти нечто сверхчувственное, следует уяснить себе, что неизвестное, сверхчувственное должно быть охвачено чувством, прежде чем станет предметом мышления. Иными словами, у человека должна быть возможность — и непредвзятое рассмотрение доказывает, что эта возможность есть, — развивать любовь к неизвестному, к сверхчувственному, прежде чем он сможет об этом сверхчувственном мыслить. Любовь к сверхчувственному, пока оно еще не пронизано светом мысли, возможна и необходима. Но и воля может пропитаться силой, восходящей к непознанному сверхчувственному, прежде чем к нему сможет подойти мышление. Это свойство воли, благодаря которому человек в своей воле осуществляет цели и намерения неизвестного, прежде чем сможет охватить светом мышления неизвестное, — покорность этому сверхчувственному. Таким образом воля может развивать покорность неизвестному, а чувство может развивать любовь к нему, и при их слиянии — покорности воли неизвестному и любви к нему — возникает то, что мы в истинном смысле слова называем благоговением. И если благоговение — это слияние, взаимопроникновение и взаимное оплодотворение любви к неведомому и покорности ему, то оно есть и единый импульс, который может ввести нас в это неизвестное, чтобы мышление получило возможность овладеть самим собой. Так благоговение становится воспитателем души сознательной. И в обычной жизни, если душа устремлена к Тому, что от нее вначале сокрыто, можно говорить о благоговении. Когда человек стоит перед неизвестным, которое, несмотря на то что оно является внешней действительностью, он еще не может охватить, еще не может постичь мышлением, можно говорить о том, что он Приближается к этому неизвестному с любовью и покорностью. Душа сознательная никогда не придет к познанию даже внешних вещей, если не будет подходить к ним с любовью и покорностью, ведь душа наша проходит мимо вещей, если не относится к ним с любовью и покорностью или, иначе говоря, с благоговением. Благоговение — водитель к познанию, к познаванию неизвестного. Любовь и покорность суть уже и в обычной жизни, но особое значение они имеют там, где учитывается существование мира сверхчувственного.

Когда речь идет о воспитании души, следует помнить о том, что душа воспитывается, участвует в воспитании и дает воспитывать себя в том, что мы называем средоточием души — Я, благодаря которому человек обладает самосознанием. Мы видели, что Я все больше вырабатывается, становится все сильнее, преодолевая определенные душевные свойства, например, гнев, и взращивая другие душевные свойства, например, чувство истины; а теперь следует сказать, что на этом самовоспитание Я не прекращается, но продолжается при помощи благоговения. Гнев надо преодолеть, отбросить — чувство истины должно пронизать душу. Благоговение должно излиться из Я и устремиться к тому, что должно быть познано. Так через преодоление гнева и других аффектов, через взращивание чувства истины поднимается Я из души ощущающей и души рассудочной; так через благоговение все больше подтягивается оно к душе сознательной. Если благоговение будет постоянно усиливаться и возрастать, то можно говорить о том, что оно становится мощнейшим стимулом к тому, что Гете охарактеризовал словами:

Благодаря силе благоговения душа ощущает в себе Сильное влечение к вечному, к тому, с чем она все больше желает соединиться. Но Я имеет две стороны. Ему необходимо усиливать свою самостоятельность, становиться все более содержательным. Его задача — стать такой самостью, которая не перейдет в себялюбие и не зачерствеет в эгоизме. Если речь идет о дальнейшем продвижении к познанию неизвестного и сверхчувственного, если благо говение становится средством самовоспитания, то возникает серьезная опасность того, что Я, самость человека, может потерять себя. Прежде всего оно может потерять себя потому, что воля человека всецело покорится миру. Преданность, возобладав, в конечном счете приведет к тому, что Я выйдет из себя, полностью растворится в том, чему оно покорно, потеряет себя в нем. Тогда Я не сможет больше найти себя в другом; ведь, желая найти его вовне, оно должно сначала вытеснить его в другое. Покорность, посредством которой Я теряет себя, можно сравнить с тем, что называют душевным обмороком в отличие от телесного обморока. В последнем Я, теряя себя телесно, погружается в неопределенную тьму; при душевном обмороке Я теряет себя только душевно, хотя телесно может остаться незатронутым и воспринимать внешний мир. Я может потерять себя душевно, если утратит силы, если больше не будет в состоянии само управлять волей и излучать в волю свою сущность, если через покорность потеряет себя в другом. Крайний случай такого состояния называют умерщвлением воли. Когда воля умерщвляется в самости, человек больше не волит сам, его воля отказывается от собственных действий; тогда вместо человека волит другое или другой — тот, кому он покорился, потеряв себя. И коль скоро это состояние возобладает, оно, в отличие от телесного обморока, может стать постоянным душевным обмороком. Только пронизанное жаром Я чувство покорности, только покорность, в которую человек погружается вместе со своим Я, может быть благом для человеческой души. Но благодаря чему покорность может увлекать Я за собой? Я, самость человека никуда не сможет пройти, если не сохранит знания, мыслящего знания о себе. В душе сознательной мышление складывается поначалу как природный дар. И только мышление может предохранить Я от потери себя, когда оно выходит в мир с покорностью. Если воля выводит душу вовне, то человеческая душа, выведенная вовне волей, должна желать проникнуться светом мышления, когда пересечет границы этого внешнего. Мышление не может вывести душу изнутри: это происходит благодаря покорности. Но тогда сразу же должно пойти в ход мышление и, как только воля вывела душу, постараться пронизать светом мысли то, чему покоряется душа. Другими словами, должна быть в наличии воля к мышлению о том, чему покоряется душа. И вообще, в тот момент, когда воля в покорности теряет волю к мышлению, она подвергается опасности потерять себя. Воля, которая изначально принципиально отказывается мыслить об объекте своей покорности, может привести к крайности — к постоянному обмороку души.