Чтение онлайн

Следует добиваться не умерщвления человеком своих влечений, желаний и страстей, но облагораживать и очищать их, умерщвляя их как полноправных хозяев. Значит, взирая на растение, человек может сказать: «Во мне есть нечто, что выше растения, но именно это должно быть во мне преодолено и умерщвлено».

Образом этого преодоления пусть будет то, что в растении нежизнеспособно, что в нем омертвело: высохшая древесина. А в качестве части нашего символа представим себе для начала высохшую древесину в форме креста. Но затем человек должен очистить и облагородить носителя своих влечений, желаний и страстей, свою красную кровь, до такой степени, чтобы она стала чистейшим и благороднейшим выражением его высшей сущности, того, что Шиллер назвал «высшим человеком в человеке», чтобы она стала как бы отображением чистого, непорочного сока растения, который пропитывает субстанцию растения.

«А теперь посмотрим, — продолжал бы учитель, обращаясь к ученику, — на тот цветок, где этот растительный сок, постоянно поднимаясь от одного листа к другому, превратился в красный цвет лепестков розы. Теперь представь себе красную розу как образец того, чем может стать эта твоя облагороженная и очищенная кровь: растительный сок пронизывает красную розу так, что она лишается желаний и страстей; твои желания и страсти должны стать выражением чистой сущности твоего Я.» Таким образом, древко креста, символизирующее то, что следует преодолеть, дополняется установленным на этом кресте венком из красных роз. Этот образ, этот символ, обращаясь не только к сухому рассудку, но и ко всем чувствам, олицетворяет высший идеал, к которому должна стремиться человеческая жизнь.

Кто-то может сказать: «Этот пример — не соответствующая действительности фантазия. Образ, который ты перед собой вызвал, этот черный крест с красными розами, просто пустая фантазия!» Конечно, нет никакого сомнения в том, что этот образ, каким он предстает перед духовным взором того, кто хочет подняться к духовным мирам, существует только в воображении. Но он и должен быть таким! Ведь ему не надо, подобно чувственному познанию, отражать нечто существующее вовне. Будь он таким, мы не нуждались бы в нем, и тогда нам пришлось бы положиться исключительно на все поступающие извне впечатления, из которых мы можем складывать лишь отображения. Однако хотя в сложенном нами образе и присутствуют элементы внешнего мира, но мы собрали их в соответствии с ощущениями и представлениями нашей собственной души. Нам нужно лишь, делая очередной шаг, отдавать отчет себе в том, что мы делаем, чтобы не потерять нить внутренних процессов, ибо в противном случае мы вскоре окажемся во власти фантазмов. Кто благодаря размышлению, медитации и т. д. хочет подняться в высшие миры, живет не только в абстрактных образах, но в мире чувств и представлений, ставших ему доступными при создании подобных образов. Эти образы пробуждают в нем совокупность внутренних душевных процессов, и тот, кто хочет достичь высших миров, исключив все внешние побуждения, всеми силами отдается созерцанию подобных образов. Они даны ему не для отображения внешних состояний, но для пробуждения дремлющих в человеке способностей. Ибо если человек обладает терпением и выдержкой, то заметит — на это уйдет долгое время, но произойдет оно непременно, — что спокойное созерцание таких образов может дать ему возможность развития. Он увидит, что его внутреннее существо меняется, что фактически наступает состояние, которое можно сравнить с состоянием сна. Но если при засыпании все представления, вся душевная жизнь исчезают вообще, то благодаря упомянутому смирению, благодаря медитации, благодаря таким представлениям внутренние силы пробуждаются. Человек вскоре начинает чувствовать, что преображается, что в нем, хотя он поначалу отказался от впечатлений внешнего мира, благодаря этому пробуждается внутренняя жизнь. Так посредством подобных совершенно «фантастических» символов человек пробуждает внутренние силы и сознает, что эти пробудившиеся силы можно к чему-то приложить.

Конечно, можно опять-таки возразить: если человек развил такие способности и действительно, как он полагает, проник в духовный мир, как он может быть уверен в том, что воспринимаемое им там является действительностью? Это может доказать только опыт, как только опыт может доказать существование внешнего мира. Представление принципиально отличается от восприятия. Лишь тот, кто в этом отношении не вникает в суть дела, путает представление и восприятие. Сегодня, особенно в кругах, затронутых философскими веяниями, укоренилось определенного рода недоразумение. Например, философия Шопенгауэра в своей первой части исходит из того, что мир есть человеческое представление. Вы поймете различие между представлением и восприятием, поглядев хотя бы на свои часы. Пока Вы в контакте с часами, это восприятие; отворачиваясь от часов, Вы сохраняете в себе их образ, и это — представление. В практической жизни Вы очень скоро научитесь отличать представление от восприятия, а кто не сумеет сделать это, впадет в заблуждение. Уже приводился другой пример: если Вы представите себе раскаленное железо, оно не будет жечь; но взяв в руки само раскаленное железо, Вы сразу же заметите, что восприятие есть нечто иное, чем представление. Так же обстоит дело с приведенным Кантом примером, который, хотя с определенной точки зрения и верен, но в последнем столетии вызывал только ошибки. Кант пытается перевернуть известное понятие Бога, утверждая, что между сотней представленных и сотней реальных талеров в содержательном смысле нет никакого различия. Но нельзя ссылаться на отсутствие разницы в содержании вообще; ибо тогда восприятие и непосредственный контакт с действительностью легко спутать с тем, что является только содержанием представления. Тот, кому надо отдать долг в сотню талеров, уж точно заметит разницу между сотней действительных и сотней воображаемых талеров.

Так же дело обстоит и с духовным миром. Если из внутренней сферы человека выявляются дремавшие там силы и способности, и вокруг него как бы из темной духовной глубины начинает светиться прежде незнакомый ему мир, то лишь несведущий в этой области скажет, что все это просто самовнушение или галлюцинация. Но тот, у кого есть в этой области опыт, хорошо отличит действительное от воображаемого, и притом точно так же, как в физическом мире можно различать воображаемый и реальный куски раскаленного железа.

Итак, вполне возможно вызвать в себе некоторое другое состояние сознания. Я лишь вкратце описал вам, как из души благодаря духовным упражнениям извлекаются дремлющие в ней способности. Пока человек таким образом упражняется и извлекает эти дремлющие способности, он, естественно, не воспринимает духовный мир, поскольку занят пока только развитием своих способностей. В зависимости от обстоятельств такие занятия могут продолжаться не только годы, но и всю жизнь. Но все эти усилия в конечном счете приводят к тому, что человек учится применять дремлющие в нем познавательные способности для постижения духовного мира, точно так же как под воздействием неведомых ему духовных сил он научился применять зрение для созерцания внешнего мира. Такая работа над собственной душой, такое развитие души для мира, в который человек еще не вступил, который будет воспринят как раз благодаря развившимся способностям и который открывается благодаря тому, с чем человек в него входит, — такая работа над собственной душой может быть названа «аскезой» в истинном смысле этого слова. Ибо греческое слово «аскеза» означает «упражняться, делаться способным на что-то, приводить в действие дремлющие способности». Таково первоначальное значение слова «аскеза». Оно может быть таковым и для нашего времени, если не напускать тумана и не придерживаться ставших общепринятыми в течение столетий заблуждений относительно этого слова. Понять же смысл аскезы, как мы ее сейчас охарактеризовали, можно, лишь приняв во внимание, что человек посредством развития таких способностей стремится открыть для себя новый мир. А чтобы лучше понять этот смысл, мы, применив слово «аскеза» только к духовному миру, применим его теперь к некоторым внешним явлениям жизни.

Применив таким образом слово «аскеза» к развитию духовных способностей, мы затем можем применить его и в жизни. Это произойдет, когда разовьются определенные силы и способности, еще не прилагавшиеся непосредственно к тому, для чего они предназначены; они сначала должны быть извлечены из какой-то сущности или из чего-то еще, чтобы лишь потом их можно было приложить к тому, для чего, собственно, они и предназначены. Сколь бы странным это ни казалось, есть один напрашивающийся сам собой пример того, к чему можно приложить слово «аскеза» в его истинном смысле; и тогда уж мы увидим, почему его неверное применение может привести к пагубным последствиям. Правильно применяя слово «аскеза» во внешней жизни, мы можем назвать аскезой, например, и действия войск на маневрах. Это вполне соответствует греческому словоупотреблению. Как тут нужно применять силы, чтобы узнать, могут ли они быть использованы правильно в настоящей войне, — это аскеза, упражнение. Пока силы не направляются на непосредственный объект, для работы с которым они предназначены, пока, прилежно совершенствуя их, человек лишь испытывает их, это аскеза; таким образом, маневры относятся к настоящим военным сражениям так же, как аскеза к жизни вообще.

Я уже сказал в начале, что человеческая жизнь колеблется между работой и досугом. Но их разделяет очень многое, например, игра. Игра всюду, где она настоящая игра, противоположна аскезе. На примере этой пары противоположностей очень хорошо видна сущность аскезы. Игра — это такое применение наших способностей во внешнем мире, которое доставляет непосредственное удовлетворение. Сам же предмет этого удовлетворения — то, во что играют, — не является, так сказать, твердой почвой, твердой основой внешнего мира, к которой мы прикладываем усилия. То, во что играют, остается в отношении наших способностей мягким, пластичным и послушным материалом. Игра остается игрой, пока мы не столкнемся с противодействием внешних сил, как, например, во время работы. Следовательно, в игре мы имеем дело с тем, что непосредственно относится к способностям, которые при этом применяются, и в деятельности этих способностей заключается само по себе удовлетворение игрой. Игра не готовит ни к чему дальнейшему, она находит свое удовлетворение в себе самой. Прямой ее противоположностью является то, что в правильном смысле должно пониматься как аскеза. Тут нет никакого удовлетворения предметом приложения способностей во внешнем мире. То, что мы комбинируем в аскезе, даже если соединяем крест с красными розами, не имеет значения само по себе, но является той оживляющей игрой, которая пробуждает наши способности тем, что происходит в нас самих и должно применяться лишь тогда, когда мы будем внутренне к этому готовы. Самоотречение, следовательно, выражается в том, что мы совершаем внутреннюю работу, осознавая: прежде всего нам не следует поддаваться стимулам внешнего мира, мы работаем над собой, чтобы вызвать к жизни способности, которые позднее смогут проявиться во внешнем мире. Так, подобно двум крайностям, противостоят друг другу игра и аскеза.

Как в человеческую жизнь входит то, что мы называем в нашем смысле аскезой?

Останемся при этом в сфере духа, где аскеза может проявить как светлую, так и теневую стороны: в сфере постижения сверхчувственных миров, когда человек ставит себе целью восхождение в духовные миры. Тогда мы можем сказать: если человек узнает о сверхчувственных мирах, например, из сообщений других людей или из каких-либо исторических памятников, то поначалу он, возможно, скажет: «Есть сведения, сообщения о сверхчувственных мирах, но мне самому такие сообщения не понять. У меня нет таких способностей». А другой не скажет: «Я хочу понять то, что мне сообщают!», но скажет так: «Я отвергаю эти сообщения, я и знать о них не хочу!» Почему так происходит? Прежде всего, потому что такой человек в прямом смысле слова отклоняет аскезу, и притом по той причине, что не чувствует в своей душе способностей, при помощи которых мог бы развить в себе более высокие способности охарактеризованными выше средствами. Он чувствует себя слишком слабым для этого.

Здесь уже говорилось, что вовсе не обязательно самому обладать ясновидением, чтобы понять сообщаемые ясновидящим результаты духовного исследования. Для исследования духовных фактов, разумеется, необходимо ясновидение, но если эти факты однажды исследованы, то любой человек, мысля непредвзято, сможет понять то, что сообщает исследователь духа. Беспристрастное суждение и здравый смысл — вот поначалу лучшие инструменты для понимания сообщений из духовных миров. Кто стоит на почве духовного исследования, всегда может сказать: «Если исследователю духа и надо кого-то бояться, так только тех, кто принимает подобные сообщения, не подвергнув их строгому испытанию разумом, но не тех, кто пользуется ничем не замутненным разумом. Именно применение разума делает понятным все, что дает духовное исследование».