Чтение онлайн

Это вторжение буддийских настроений в нашу западную культуру. Тут надо сказать: конечно, это имеет место из-за незнания наших основ, из-за недостаточно ясного понимания глубочайшего импульса, живущего в содержании и форме христианства. Чего мы достигли благодаря христианству? Исключительно с точки зрения этого импульса мы достигли того, что одна из величайших личностей в этом отношении радикально отличается от Шопенгауэра. Если Шопенгауэр видит свой идеал в человеке, преодолевшем все радости и страдании, которые могла дать ему внешняя жизнь, еще только ждущем, когда исчезнет последняя его связь с телом, то Гете в своем «Фаусте» противопоставляет этому идеалу стремящегося человека, который переходит от желания к наслаждению, от наслаждения — к желанию, и который, наконец, настолько очистился и преобразовал свои желания, что его страстью становится самое святое в нашей жизни. Он не стоит на месте, говоря: «Я только жду, когда сотрутся последние следы моего земного бытия», а произносит великие слова:

Гете изобразил своего Фауста в том смысле и духе, в котором он в конце своей жизни говорил своему секретарю Эккерману: «Вы должны согласиться, что конец, когда спасенная душа возносится ввысь, дался мне с большим трудом; мы имеем здесь дело с такими сверхчувственными, едва чаемыми вещами, что я легко мог бы расплыться в неопределенности, если бы мой поэтический замысел не получил благодетельно-ограниченной формы и твердости в резко очерченных образах и представлениях христианской церкви».

Поэтому Фауст поднимается по лестнице бытия, т. е., в смысле христианской символики, от преходящего к непреходящему, от смерти к жизни.

Итак, в словах Шопенгауэра: «Я жду, когда достигну той степени совершенства, которая сотрет с моего тела последний след земного бытия» мы видим явное проникновение буддийских элементов в наш западноевропейский образ мышления. И Шопенгауэр полагал, будто с помощью таких представлений можно интерпретировать образы, созданные Рафаэлем и Корреджио. Гете же хотел изобразить ищущую личность, осознавшую, что все достигнутое в земной жизни должно стать непреходящим, должно принадлежать вечности:

Это и есть настоящий реалистический христианский импульс, ведущий к воскрешению земных свершений, к их одухотворению. Это — религия возрождения! Это — воскрешение всего лучшего, что может быть достигнуто на земле. Это в истинном смысле «реалистическое» мировоззрение, которое умеет добывать высший смысл для бытия в чувственном мире даже из спиритуальных высот. Стало быть, мы можем сказать, что именно в Гете нам является, как в свете утренней зари, впервые понимающее себя христианство будущего, которое признает все величие и значение буддизма, но в противовес ему не откажется от значимости воплощений, а признает все земные жизни, идущие от воплощения к воплощению. Так, с точки зрения подлинного современного христианина, смотрит Гете на прошлое, которое породило нас, и на настоящее, в котором мы достигаем того, что никогда, если это настоящий плод, не прейдет в веках. Так Гете, в истинно теософском смысле соединяя человека со вселенной, не может не соединять его и с истинным содержанием христианства. Поэтому он говорит:

В этих словах Гете человек еще не представлен в его единстве со всем миром, еще нет указания на то, что он рожден из констелляций бытия и, следовательно, его след в мире не сотрется, а в его одухотворенном облике восторжествует Воскресение. Поэтому к этим словам он добавил следующие:

И мы можем сказать: никакая сила, никакое время не властны над тем, что достигнуто во времени и созрело как плод для вечности!

Берлин, 9 декабря 1909

Нынешний доклад в пределах этого зимнего цикла поставил меня в несколько более трудное положение, чем все остальные. Сегодня должны быть даны указания, которые значительно отличаются от воззрений и образа мышления, считающихся в наше время «научными»; а поскольку представления и воззрения людей воспитываются в соответствии с общепринятым и привычным в научных и околонаучных кругах, то, пожалуй, можно сказать: так как предмет данного доклада очень далек от всего этого, то большинство присутствующих, видимо, воспримут подобные указания скорее за порожденные произволом ума и фантазии, чем за выводы духовнонаучного исследования, каковыми они являются на самом деле. Поэтому я прошу Вас воспринимать этот доклад нашего зимнего цикла как своего рода эпизод, как побуждение к рассмотрению определенного аспекта, который будет менее затронут с духовнонаучной точки зрения этой зимой, но в следующие годы, возможно, будет изложен более обстоятельно. Но такое побуждение все же должно быть дано, чтобы показать, как наука о душе, которой мы занимались здесь этой зимой, всюду указывает направления, выводящие из непосредственной сферы человеческой душевной жизни к великим связям мирового бытия, всего космоса. И еще я прошу Вас обратить внимание на то, что сегодня из некоторой обширной области будет выделен в качестве ориентира один небольшой фрагмент, и поэтому сегодняшний доклад должен быть воспринят в точном соответствии с его темой: «Немного о Луне в свете духовной науки». То, что я сегодня скажу, не может быть чем-то исчерпывающим эту тему.

Сегодня в многочисленных популярных брошюрах, изложенных с точки зрения современней науки, Вы узнаете о Луне много разных вещей. Но эти сведения, которые Вы получите из лекций, популярной или иной научной литературы, не дадут Вам подлинного удовлетворения в решении вопросов об этом замечательном спутнике нашей Земли, который мы называем Луной. Ибо из десятилетия в десятилетие в течение XIX столетия данные внешней науки о Луне в некотором отношении становились — с полным на то основанием — все более осторожными, но и все более скудными; и сегодня нас меньше всего будет занимать то, что можно найти в этих сообщениях о Луне. Определенный образ лунного диска, полученный при помощи телескопа и астрономической фотографии, открытые на лунном диске вулканические кратеры, борозды, равнины, впадины и т. п. и сложившееся на этой основе определенное представление о чисто пространственном облике Луны — все это совсем не должно занимать нас сегодня. Но в подлинно духовнонаучном смысле сегодня должен быть поставлен вопрос: имеет ли Луна какое-нибудь особое влияние на земную жизнь? имеет ли она какое-нибудь особое значение для жизни Земли?

О таком значении Луны для земной жизни в истекшие столетия говорилось по-разному. А поскольку невозможно отрицать, что все происходящее из года в год на Земле должно быть связано с ее положением относительно Солнца и с различными отношениями к Солнцу во время ее движения, то всегда возникал вопрос: не имеет ли какого-либо значения для земной жизни и главным образом, возможно, для жизни людей, помимо огромного влияния солнечного света, тепла и прочих солнечных воздействий на нашу Землю, и другое небесное светило — Луна? Еще не так давно любили говорить о довольно сильном влиянии Луны на земную жизнь. Помимо таких явлений, как морские приливы и отливы, которые издавна принято связывать с притяжением Луны, всегда говорили и о влиянии Луны на погодные условия нашей Земли. И еще в первой половине XIX века естествоиспытатели и врачи вполне серьезно пытались выяснить, как Луна в своих различных проявлениях оказывает определенное воздействие на те или иные болезни людей и на ход человеческой жизни вообще. В первой половине XIX столетия не ограничивались только народными приметами или суевериями, рассуждая, например, о влиянии лунных фаз на лихорадку, астму, злокачественные опухоли и т. п.; всегда находились врачи и естествоиспытатели, которые регистрировали подобные случаи, полагая, что следует учитывать влияния смены лунных фаз на ход человеческой жизни, на болезнь и здоровье.

С внедрением научного образа мышления, утренняя заря и восход которого пришлись на середину XIX столетия, тенденция приписывать Луне какое-то значение для жизни Земли постоянно сходила на нет. Осталось только признание того, что Луна является причиной морских приливов и отливов. Зато неуклонно падала тенденция приписывать Луне какие-либо влияния, например, на погоду или на упомянутые явления человеческой жизни и жизни на Земле вообще. В частности, один весьма известный ученый, открывший в определенной области естественнонаучного знания XIX века новую эру, однажды излил полную чашу гнева на тех, кто еще хоть что-то пытался сказать о влиянии Луны, пусть даже только о погодных условиях или иных явлениях нашей Земли. Этим выдающимся исследователем был первооткрыватель значения растительной клетки Шлайден. Он, открывший в этой области новую эру, однажды самым решительным образом высказался против другого немецкого естествоиспытателя, против Густава Теодора Фехнера, достигшего значительных успехов там, где дело касалось анализа близких или пограничных областей исследования. Прошло уже более полувека с тех пор, как разразилось это знаменитое «лунное сражение» между известным первооткрывателем растительной клетки и Густавом Теодором Фехнером, который в своей «Зенд-Авесте» пытался, например, провести воззрение, что растительная жизнь одушевлена, который в своем «Введении в эстетику», в своей «Психофизике» достиг многого в специальных областях естественнонаучного познания. Пожалуй, нельзя упомянуть об этом знаменитом лунном сражении, не сказав несколько слов и о Густаве Теодоре Фехнере.

Густав Теодор Фехнер был исследователем, который, с одной стороны, с необычайным рвением, с действительно большими точностью и осмотрительностью пытался всюду сопоставлять внешние факты исследования; но, с другой стороны, желая показать, что все явления не только человеческой, но и, например, растительной жизни, одушевлены, он обратился к методу, который мы называем методом аналогий. Он обратился к методу аналогии, исходя из явлений человеческой жизни и показывая, как протекает эта человеческая жизнь, а затем взял сходные факты и явления, скажем, жизни Земли, жизни всей солнечной системы, жизни растительного мира, как они представляются созерцанию. При сравнении подобных явлений с человеческой жизнью ему открывалась аналогия за аналогией, и он пытался извлечь отсюда теорию, которую сформулировал примерно так: если мы проследим человеческую жизнь в ее одушевленности, то нам станет понятно это явление; если мы проследим другие явления, то сможем установить определенное сходство с человеческой жизнью. Не следует ли нам и другие явления признать «одушевленными»?

Кто стоит на почве духовной науки и приучен рассматривать все, что касается духовной жизни, в строго научном смысле, как ученый приучен научно рассматривать явления внешнего мира, тому многое из того, что Густав Теодор Фехнер изложил столь блистательно, покажется просто остроумной забавой; но несмотря на то что такая остроумная игра может быть чрезвычайно стимулирующей, может сделать ум более подвижным, необходима большая осторожность в отношении этого состоящего из одних аналогий хозяйства. Можно сказать: если какой-то живой ум, подобный Густаву Теодору Фехнеру, занят таким делом, то это очень интересно; но когда люди, утверждающие, будто могут решить мировые загадки с минимальными знаниями и максимальными удобствами, сегодня обращаются к Фехнеру и во многом усваивают его манеру мышления, то надо все-таки понимать, что подражатель, попугай совсем не достоин того же чувства удовлетворения, какое возбуждает в нас тот, кто был в этой области первооткрывателем и чей импульс мы находим остроумным, но не более того.